Глава 22

Я шёл быстро, крепко прижимая Диану к себе. Она была лёгкая, как птичка, но тело её дышало усталостью. Лоб чуть влажный от слабого жара, дыхание неровное, словно каждый вдох давался усилием. Я старался держать шаг ровным, дыхание спокойным, но внутри уже поднималась волна — густая, обжигающая. Зверь в глубине рвался на свободу, и его голос был навязчивым, почти звериным рычанием в голове:

«Кто был здесь, пока нас не было? Кто осмелился дышать её воздухом? Кто оставил мерзкий след на нашей земле?»

Я молчал, но взгляд выхватывал каждую мелочь вокруг. С одной стороны тропа к дому была чистой, трава нетронута. С другой — тонкая, едва заметная вдавленность в мягкой земле. Сапог. Чужой. Запах ещё не успел выветриться.

Пальцы сами собой сильнее сжали её, и она тихо ахнула.

— Долго ещё? — спросила она тихо, и в её голосе было не только ожидание, но и что-то, что резануло меня изнутри — доверие, полное и безоговорочное.

— Нет, булочка, — выдохнул я, приглушая звериный тон. — Ещё чуть-чуть.

Она послушно устроилась, положив голову мне на плечо. И я, несмотря на тревогу, ощущал её запах. Даже сквозь тонкую горечь болезни он оставался её — тёплый, сладкий, с тонкой пряной ноткой, которую я мог бы узнать среди тысячи.

— Ты опять напряжён, — прошептала она, не поднимая головы. — Что-то случилось?

Я промолчал, сделав вид, что сосредоточен на дороге. Лгать ей я не хотел, но и тревожить раньше времени не хотел.

— Просто хочу, чтобы ты скорее оказалась в тепле, — сказал я, и это была лишь половина правды.

— Ты заботишься обо мне, как будто я совсем беспомощная, — её губы тронула лёгкая улыбка, но в голосе проскользнула нотка грусти. — А ведь я могу и сама идти.

— Можешь, — согласился я, поправляя её на руках. — Но не будешь. Пока я рядом — не будешь.

Она тихо фыркнула, но не стала спорить. Её пальцы скользнули по моему плечу, будто проверяя, насколько я напряжён.

Внутри уже складывался план. Как только мы окажемся у бабы Любы и я буду уверен, что Диана в безопасности, — вернусь. И найду того, кто бродит возле моего дома. Найду и посмотрю ему в глаза. А потом — посмотрю, останутся ли у него силы смотреть в мои.

Деревня встретила нас запахом дыма, мокрой земли и прелой травы, прилипшей к глиняной дороге. Где-то вдалеке глухо лаяла собака. Дома стояли молчаливые, окна тускло отражали низкое серое небо.

Я шёл быстро, чувствуя, как в моих руках чуть дрожит лёгкая от усталости Диана. Её голова безвольно склонилась к моему плечу, пальцы вяло цеплялись за ворот моей рубахи. Я прислушивался к её дыханию, к тому, как грудь поднималась и опадала — чуть торопливо, будто организм боролся с чем-то невидимым.

На краю деревни показалась избушка бабы Любы. Сруб старый, но ухоженный, стены тёмные от времени, а вокруг — удивительная чистота. Под крышей висели аккуратные пучки сушёных трав: мята, зверобой, чабрец, полынь. Их терпкий аромат смешивался с запахом свежих дров и влажного дерева. С крыльца тянуло горьковатым духом полыни и печного дыма — узнаваемым, домашним.

Я постучал. Дверь распахнулась почти мгновенно, словно она уже ждала нас. На пороге — баба Люба, в старом платке, сбившемся набок, с внимательными глазами, в которых тревога смешалась с упрёком.

— Ой, Господи, детки… — выдохнула она, хватая меня за локоть. — Ну-ка, давай, милок, вноси её скорее, чего стоишь-то?

Я осторожно посадил Диану на лавку. Она тихо выдохнула, будто сама возможность сесть уже принесла облегчение. Плечи опали, руки безвольно легли на колени.

— Что стряслось, внученька? — бабка присела рядом, отодвигая выбившуюся прядь с её лица.

— Плохо стало… — Диана говорила едва слышно. — В животе скрутило… потом… вырвало.

Я заметил, как в глазах бабы Любы что-то мелькнуло — быстрая, цепкая мысль, но она тут же спрятала её за мягкой улыбкой.

— Сейчас, моя хорошая, сейчас, — пробормотала она, разворачиваясь к полкам. Пальцы быстро и уверенно перебирали пучки сушёных растений, срывая нужные: мята, ромашка, и что то еще. — Это тебя быстро на ноги поставит.

Вскоре в ступке зашуршали сухие листья. Глухие удары пестика, шелест стеблей, лёгкий треск семян, что лопались под нажимом. Потом бабка подкинула пару щепок в очаг, и огонь ожил, облизывая стенки горшка. Запах трав стал гуще, насыщеннее.

— Демид, милок, — сказала она, даже не оборачиваясь, — сходи-ка, наколоти мне дров. Совсем старуха стала, руки уж не те…

Я хотел возразить, что сейчас не время, но взгляд её, брошенный мельком через плечо, был твёрдым. Лишние пять минут погоды не сделают. Кивнул и вышел, чувствуя, как холодный воздух обдаёт лицо.

Как только дверь за мной закрылась, баба Люба опустилась рядом с Дианой, положив свою сухую, но тёплую ладонь на её руку.

— Скажи, детка… — начала она тихо, будто боясь спугнуть. — Это у тебя в первый раз?

— Что? — Диана подняла голову, не понимая.

— Ну… тошнота, слабость, кружится голова… — она произнесла это спокойно, но в голосе прозвучал лёгкий намёк, который женщины читают без слов.

Диана нахмурилась, молчала пару секунд, потом неуверенно пожала плечами.

— Я… сегодня второй раз.

Баба Люба посмотрела на неё пристально, затем спросила прямо:

— Месячные давно были?

Девушка застыла, словно слова ударили чем-то невидимым. В груди стало тесно, дыхание перехватило.

— Вы… думаете, что я… — она осеклась, не находя в себе сил договорить.

— Я ничего не думаю, девочка, — мягко перебила бабка, — просто спрашиваю. Женское дело — оно такое: лучше знать сразу, чем потом гадать да тревожиться.

Смысл её слов медленно проникал в сознание Дианы. Щёки залились жаром. Перед глазами вспыхнули воспоминания: тяжёлое дыхание Демида, тепло его рук, мягкая, обжигающая тьма ночи… И вдруг стало неловко, как будто бабка заглянула в её самые потаённые мысли.

— Нет… я… не уверена, — выдохнула она, отворачиваясь.

— Ну, не знаешь — так узнаем, — успокаивающе улыбнулась баба Люба и чуть сжала её ладонь. — Ты только не бойся, милая. Если Бог даст дитё, это радость, а не беда. А Демид… он мужик надёжный, я это по глазам вижу. За таким — хоть в огонь.

Диана опустила голову, пряча вспыхнувшие уши. В груди всё ещё теснило, но в словах старухи была странная, почти материнская уверенность, от которой становилось чуть теплее.

Снаружи раздался мерный, уверенный стук топора. Каждое сухое «тук» отзывалось в сердце, отмеряя время до того момента, как он вернётся и этот разговор прервётся.

— Только ты… — продолжила бабка, наклоняясь ближе, — если почувствуешь, что силы вдруг убывают, или запахи станут резать, или тянет ко сну — не скрывай. Мне надо знать, чтобы помочь.

Диана кивнула, сжимая её пальцы в ответ.

Стук топора за дверью стал громче, и баба Люба, будто ничего и не было, поднялась, проверила воду в горшке и добавила ещё горсть трав.

А я, за дверью, рубил дрова и думал лишь о том, что вернусь в свой дом — и найду того, кто оставил след возле него.