Глава 24

Диана

Всю дорогу до дома Демид молчал. Он шёл уверенно, чуть опережая меня, но не отпуская моей руки. Пальцы его крепко обвивали мою ладонь, и в этом крепком, почти охотничьем хвате было что-то странно нежное. Казалось, он боялся, что я исчезну, если он отпустит.

В каждом его движении ощущалась сила, но ещё больше — напряжение. Его дыхание было ровным, но в нём пряталась какая-то густая, тяжёлая нота, будто в груди он держал рык, не позволяя ему вырваться наружу. Я чувствовала, как в его ладони пульсирует жар — не просто тепло тела, а что-то более глубокое, словно он передавал мне часть своей энергии, своего гнева и своей защиты.

Я не спрашивала. Не хотела сейчас вторгаться в его мысли. Он и так сделал слишком много ради меня сегодня.

Я сама всё ещё не до конца отошла от того, что произошло. Эти слова Прохора… его липкий, похабный голос, который будто ползал по коже, оставляя после себя грязные следы. Я даже сейчас, идя рядом с Демидом, слышала в памяти, как мерзко он тянул слова, пытаясь уязвить и унизить.

И рядом — Демид. Его голос был другим. Глубоким, тяжёлым, с той стальной уверенностью, которую я не просто слышу — я её чувствую. Каждый его звук будто отзывается внутри меня, в груди. Даже не видя, я знала: он стоит, напрягшись, как перед прыжком, готовый в любой момент разорвать врага. Я ощущала, как в нём пробуждается зверь.

Но теперь… теперь мои мысли уносятся в другую сторону.

Мой малыш. Возможно, он уже у меня в животе.

Эта мысль пришла внезапно, как будто кто-то тихо шепнул её мне на ухо. И в тот же миг всё вокруг изменилось. Я перестала слышать шелест травы под ногами, перестала думать о вечернем ветерке, щекочущем щёки. Всё моё внимание сосредоточилось на одном — на этой крошечной, ещё не подтверждённой, но уже такой живой надежде.

Я вдруг поняла, что совсем потеряла счёт дням. Жила только нашими вечерами, нашим смехом, его редкими, но такими дорогими прикосновениями. Не считала, не отмечала. Какая же я глупая...

И впервые, подумав, что у нас может быть ребёнок, я почувствовала, как моё сердце сжалось. Не от страха, нет. А от такой острой, пронзительной тоски… тоски по тому, чего я никогда не смогу увидеть.

Я не увижу глаз нашего малыша. Не смогу узнать, в кого он будет больше — в меня или в Демида. Не смогу смотреть на его улыбку, на маленькие пальчики и ножки. Не увижу, как он сделает первый шаг, как пошатнётся и, засмеявшись, упадёт прямо в крепкие руки отца.

Глаза защипало. Я сжала губы, чтобы не заплакать.

В голове возникла картинка, которую я могу только вообразить. Демид держит на руках крошечного комочка — и он кажется ещё меньше на фоне его огромных ладоней. Я представляю, как он смотрит на него сурово, нахмурив брови, пытаясь казаться строгим, а малыш в ответ только смеётся и тянет к нему ручки.

— Мой… — шепчу я одними губами, почти неосознанно.

И в этот миг внутри рождается что-то тёплое, тихое, почти священное. Счастье, переплетающееся с болью. Да, я не смогу увидеть его глазами, но, смогу почувствовать кожей его тёплое дыхание, услышать смех, запомнить запах с первых дней. Этого хватит, чтобы любить его всей душой.

Но вместе с этим в сердце поднимается и страх. Этот мир жесток. Он легко ломает то, что мы создаём с таким трудом. Люди вроде Прохора… могут отнять у нас всё, что мы полюбим.

Я непроизвольно сильнее сжимаю его руку, будто прошу: «Не отпускай. Никогда».

Он замечает это. Чуть наклоняется ко мне, и его горячее дыхание касается моего виска.

— Всё хорошо, девочка. Я рядом, — тихо говорит он.

И я верю.

Когда мы подошли к дому, я почувствовала, как он чуть ускорил шаг — будто хотел поскорее укрыть меня от ночи. Деревянная дверь тихо скрипнула, и в нос ударил запах тёплого дерева и чего-то родного — его запаха.

Он провёл меня внутрь, усадил в кресло у камина, сам закинул в огонь пару поленьев. Сухой треск дерева был как музыка — спокойная, домашняя. Пламя разгорелось, отбрасывая на стены золотые блики. Я слышала, как он тихо передвигается по комнате, снимает с себя куртку, ставит на стол кружки.

Я знала: он всё ещё думает о Прохоре. Знаю, что часть его рвётся туда, в темноту, проверить, не прячется ли кто-то возле дома. Но он остался. Остался, потому что бабушка была права — меня после сегодняшнего разговора нельзя оставлять одну.

В этом была его тихая забота — та, что не требует слов.

Он подошёл, положил ладонь мне на плечо, и этот жест был лучше любых слов.

— Попей, — его голос стал мягче, но всё ещё хранил в себе ту же силу.

Я взяла кружку. Горячий настой обжёг губы, и вместе с теплом в меня начала просачиваться тишина. Та тишина, которая не давит, а обнимает.

Он сел рядом, и я, не думая, потянулась к нему, положила голову на его грудь. Слушала, как бьётся его сердце — размеренно, уверенно. И вдруг представила , а если через несколько месяцев этот ритм будет слышать кто-то ещё, крошечный, спрятанный в моих руках?

От этой мысли я улыбнулась, но не сказала ничего. Пусть пока это будет моей маленькой тайной.