Глава 40

Прохор

Утро встретило меня не солнцем, а тупой, вязкой болью в висках, будто кто-то сжал череп раскалёнными клещами и не собирался отпускать. Пахло тухлым пивом, перегоревшим жиром и чем-то ещё — смесью пота, сырости и чьей-то давней, плохо выстиранной одежды. Я морщился, но запах лез внутрь, как чужие руки под одежду.

Трактир в это время был почти пуст. Только молодой парень за стойкой, разливальщик, методично вытирал кружки тряпкой. Каждое скрипучее движение ткани по дереву отдавалось в голове. Я пил вчера много… слишком много, но не достаточно, чтобы забыть.

Я собирался подняться и выйти, когда почувствовал на себе взгляд. Он был холодный, цепкий, без намёка на дружелюбие — как у волка, заметившего добычу.

— Эй, мужик, — хриплый голос раздался от дверей. — Ты вчера про одного зверя говорил.

Я повернул голову. У входа стояли трое. И при свете дня выглядели они ещё опаснее, чем казалось в тени.

Первый — седой, коротко остриженный, лицо, будто вырубленное из камня, без тени эмоций. Второй — с перебитым носом, кривой ухмылкой и глазами, в которых плясало что-то нехорошее. Третий — молчаливый, с бледно-серыми глазами, глядящими прямо сквозь человека, как будто разрезая его изнутри.

— Говорил, — буркнул я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — А вам-то что?

— Нам интересно, — седой чуть склонил голову, словно хищник, примеряющийся к прыжку. — Мы этого… Демида знаем. Когда-то встречались.

Сердце кольнуло — от удивления или от надежды, я и сам не понял. — Значит, знаете, что он опасен. Что он… не человек. И что его нужно убить.

Перебитый нос криво ухмыльнулся: — Опасен — да. Но убить… — он нарочно сделал паузу, медленно прищурив глаза, — убить его не каждый сумеет.

— Я не ищу лёгкой дороги, — отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Он держит у себя слепую девку. Насильно. Развлекается с ней, как хочет.

Седой хмыкнул. Во взгляде его мелькнуло что-то, похожее на насмешку, но без веселья. — Насильно? Ты видел, чтоб она кричала, звала на помощь?

— Нет… — я почувствовал, как злость ударила в голову, — но я знаю, что так оно и есть! Он зверь, понимаете? Он прячется в глуши, чтобы никто не мешал ему творить, что вздумается!

Впервые заговорил сероглазый. Его голос был тихим, ровным, без эмоций — и именно это было страшно. — А что ты нам за это дашь? Мы не работаем за красивые слова.

— Деньги найду. Хотите — оружие, лошадей. Лишь бы пошли со мной в лес, — я наклонился ближе, будто так мог вдавить в их головы собственные слова.

Седой сделал шаг вперёд, и воздух вокруг стал тяжелее. — Мы пойдём. Но не за твои медяки. У нас с ним старые счёты. Очень старые.

— Старые счёты? — переспросил я, и в груди что-то кольнуло — смесь любопытства и дурного предчувствия.

Перебитый нос чуть наклонил голову, и его улыбка стала хищной. — Когда-то мы вырезали всю его стаю. Всех. Самцов, самок, щенков… — он сделал короткий смешок, от которого внутри всё сжалось. — Всех, кроме него. Мы думали что он сдох , выкинули его в лес. Оказалось что был живой. Не успели добить.

Я замер, всматриваясь в их лица. — Значит… вы… — Да, — тихо сказал седой, — мы знаем, что он за тварь. И мы вернёмся за ним.

— А… девушка? — я попытался вернуть разговор туда, куда хотел. — Мы ведь её тоже должны забрать. Она… — Если она там, — перебил сероглазый, — значит, сама выбрала быть там. А если нет… посмотрим.

Слова эти были сказаны спокойно, но за ними чувствовалась пустота — как у человека, для которого чужая жизнь ничего не значит.

Мне это не понравилось. Слишком холодно. Слишком… всё равно. Но спорить я не стал.

— Когда выступаем? — спросил я. — Через три дня, — ответил седой. — Нам нужно подготовиться.

Они уже разворачивались, когда я окликнул: — Подождите! А мне что делать? Седой бросил на меня взгляд, в котором было что-то почти ленивое. — Пей, ешь, отдыхай. Лес терпелив. Но зверь в нём не ждёт вечно.

И ушли. Растворились в утреннем шуме улицы, будто и не стояли здесь минуту назад.

Три дня я жил в каком-то гнилом ожидании. Пил — не чтобы повеселиться, а чтобы не думать. Но мысли лезли всё равно. Каждый раз, когда я представлял себе лицо Демида, его спокойные, холодные глаза, во мне поднималась злость. Та самая, липкая, глухая, от которой темнеет в глазах.

В первый же вечер третьего дня они нашли меня сами. Не спросили, готов ли я. Просто сказали: — Время.

Мы вышли за город. Под тяжёлым небом, в тягучих сумерках они шли бесшумно, как тени. Я плёлся чуть сзади, слушая, как они между собой коротко переговариваются — об оружии, ловушках, крови. Ни слова о девушке.

На второй день я понял, что они знают дорогу слишком хорошо. Идут, не сбиваясь, не глядя на небо, не сверяясь с картой.

Вечером у костра я решился: — Слушайте… мне нужно, чтобы мы забрали её. Если она… Сероглазый поднял на меня взгляд. Он был тих, но в нём не было ни капли тепла: — Мы сделаем то, что нужно. А что «нужно» — решим мы.

Воздух был тяжёлый, пах мхом и сырой землёй. Я шёл за ними, стараясь не отставать, но эти трое двигались так, будто жили в чащобе всю жизнь — ни один сучок под ногой не хрустнул, ни одна ветка не задела плеча.

Чем дальше мы углублялись, тем сильнее меня подтачивала странная мысль: они точно знали, куда идут. Даже повороты делали, не глядя по сторонам.

— Вы ведь уже были здесь? — не выдержал я.

Седой бросил на меня короткий взгляд и ничего не ответил. Только угол его губ чуть дрогнул — так, что непонятно, усмешка это была или предупреждение.

Они говорили мало. Но когда переговаривались, я слышал слова вроде «добить»… и всё чаще ловил себя на том, что думаю не о том, как мы убьём Демида, а о том, что будет потом.

Я хотел, чтобы они убрали его, да. Но мне нужно было, чтобы Диана была моя. Это ведь должно быть моё возмездие, моя победа… И каждый раз, когда я пытался заговорить о ней, разговор словно соскальзывал в сторону.

На третий день мы шли по узкой, заросшей тропе. Листья цеплялись за рукава, где-то вдали ухала сова, а у меня всё внутри было, как натянутая струна.

— Слушайте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Когда мы его найдём, первым делом забираем девку. Слышите?

Перебитый нос ухмыльнулся, не оборачиваясь: — Девка… девка, — протянул он, будто пробуя слово на вкус. — Ты уверен, что она хочет, чтобы её забрали?

— Она слепая! — я почувствовал, как злоба снова поднимается. — Она там не по своей воле!

— Ты видел, как она уходит? — тихо спросил сероглазый. — Или хотя бы пыталась?

Я не ответил. Потому что нет, не видел. Да и не важно это было. Я знал, что прав.

— Мы разберёмся, — сказал седой так, что спорить расхотелось.

Ночью у костра я не мог уснуть. Лежал, слушал, как хрустят в огне угли, и думал о том, что будет, когда мы туда придём.

В голове рисовалось одно и то же: я, стоящий над поверженным Демидом, и она — благодарная, на моем члене. Я почти видел, как её руки тянутся ко мне, как она шепчет: «Прохор…»

Но в темноте, за костром, я видел силуэты этих троих. Их глаза поблёскивали в свете пламени. И мне вдруг стало ясно — они не ради меня идут. Не ради неё. У них свой счёт, своя охота.