Глава 41

Диана

Беременность. Слово тёплое, как плед в дождливый день, и при этом пугающее, потому что за ним — целый мир, который я пока не знаю.

Я просыпаюсь не от света — я его не вижу, — а от того, что чья-то ладонь осторожно, почти невесомо лежит на моём животе. Демид всегда делает так. Он думает, что я сплю, и молчит, но я слышу, как он дышит чуть глубже, задерживая дыхание в тот момент, когда малыш шевелится. Иногда он тихо выдыхает, будто благодарит за это крошечное движение внутри меня.

Я не говорю ему, что всё это замечаю. Пусть думает, что я сплю, а он просто крадёт у меня эти мгновения.

Кай вошёл в нашу жизнь, как демон, который не торопится, но успевает всегда вовремя. Его голос — с мягкой усмешкой, с теплом, которое чувствуется даже в самых простых словах. Я не знаю, как он выглядит, но по его интонациям вижу его улыбку.

В первое время Демид встречал его холодно. Я слышала, как он отвечал коротко, почти отрывисто, будто проверяя каждое слово на вес. Но Кай не обижался. Он продолжал приходить — сначала редко, потом каждый день. И всегда с корзиной ягод.

— Беременным нужно сладкое и полезное, — говорил он, и я чувствовала, как от него тянется запах леса, свежих листьев и чуть-чуть дыма от костра.

Демид фыркал, но брал корзину. А потом, как ни в чём не бывало, они шли вместе в лес —рубить деревья, что-то мерить.

Мне нравилось, что у моего мужчины появился кто-то, с кем он может просто помолчать по-мужски, не думая о том, что каждое слово нужно объяснять. В его жизни этого никогда не было.

Иногда они возвращались с усталыми, но довольными голосами. Садились ужинать, и я слушала их разговоры. — Если стену с этой стороны поднять повыше, зимой будет теплее, — говорил Демид. — А если окно побольше, света будет больше, — отвечал Кай. — У меня окна маленькие, и нормально, — бурчал Демид. — А у меня гости будут. Ты ж ко мне зайдёшь? — поддевал его Кай.

Я улыбалась. В этих коротких фразах слышалось куда больше, чем просто обсуждение дома.

Иногда Кай оставался со мной, когда Демид уходил в лес один. Он помогал колоть дрова, приносил воду. — Ты счастлива с ним? — спросил он однажды, подавая мне кружку с тёплым молоком. — Очень, — ответила я, и внутри всё согрелось. — Даже когда он ворчит и хмурится. Он… мой дом.

Кай долго молчал, а потом тихо сказал: — Береги его. Такие мужчины живут ради тех, кого любят. Но и ранятся сильнее других.

Первый толчок малыша мы почувствовали втроём. Я сидела на лавке, Кай подал мне кружку с чаем, а Демид стоял за моей спиной, положив руки на мои плечи. И вдруг… лёгкое движение внутри. Я затаила дыхание. — Он… — начала я. — Толкнулся? — голос Демида дрогнул, и это было редким подарком.

Я взяла руку Демида и Кая , положила на живот. Они замерли. Потом Кай выдохнул так, будто только что пережил что-то невероятное. — какой малыш… — сказал он шёпотом. И в этот момент мне показалось, что он может расплакаться.

Демид, правда, потом долго ворчал: — Зачем ты ему дала трогать? Это… наше. — А он друг, — ответила я. — Я не сказал, что он враг, — буркнул он, но обида в его голосе уже сменилась чем-то мягким.

Дом Кая рос на глазах. Я слышала, как они обсуждают балки, крыши, полы. Но однажды я случайно спросила: — А зачем тебе детская комната? Кай замялся. Потом сказал: — Ну… на будущее.

Я кивнула, но в его голосе было что-то, чего он не сказал. Особенно когда он упомянул, что уже купил розовые занавески и мягкое одеяло.

Время шло. Ходить мне становилось тяжелее, и мы всё реже бывали у бабушки Любы. Она приходила сама, приносила тёплые пироги и шерсть для вязания . Кай приносил ягоды даже зимой — сушёные, в банках, «чтоб ребёнок рос здоровым».

Я чувствовала, что мы все трое стали чем-то вроде семьи. Пусть мужчины не всегда соглашались, но между ними появилось уважение. И я знала: если что-то случится, Кай встанет на нашу сторону.

Я не знала только одного — что в сердце Кая есть ещё одна причина быть рядом с нами. Но тогда я даже не догадывалась, что его забота о нашем малыше была чем-то большим, чем просто дружба.

Снег за окнами сверкал, как будто кто-то рассыпал по земле горсти мелких алмазов. Луна стояла высоко, холодная, равнодушная, а в доме было тихо и тепло от огня в камине. Запах хвои от венка над очагом смешивался с ароматом тушёного мяса — ужин мы закончили совсем недавно. Я сидела на лавке, перебирала в пальцах шерстяную накидку и машинально поглаживала живот.

И вдруг — как будто что-то изнутри потянуло. Не больно, но так ясно, что дыхание перехватило.

— Демид… — тихо позвала я.

Он был у стола, затачивал нож. Мгновенно поднял голову, и в его взгляде появилось напряжение. — Что? — Кажется… — я замолчала, потому что в этот момент почувствовала, как по ногам стремительно растеклось тепло.

Я не видела, но знала: он понял. — Воды… — его голос стал низким, почти звериным. — Уже.

Он подхватил меня так быстро, что я и ахнуть не успела, перенёс к кровати и аккуратно опустил на мягкие подушки. Снял с полки полотенца, поставил на стол кувшин с горячей водой. Я слышала, как он дышит — тяжело, отрывисто, будто сдерживает бурю внутри.

— Дыши ровно, — сказал он, присаживаясь рядом и беря меня за руку. — Я здесь.

Схватки пока были редкие, но каждая делала мир вокруг чуть дальше и тише. Я вцепилась в его ладонь, слушала треск дров и собственное сердце.

Вдруг в дверь постучали. — Кто там? — рявкнул Демид, не вставая.

— Это я, — голос Кая прозвучал приглушённо, но в нём было что-то светлое. — Принёс сушёных ягод…

Демид открыл дверь, и Кай успел только переступить порог, прежде чем замер. — Роды? — спросил он, уже понимая ответ. — Да. — Демид поднялся. — Беги за бабкой Любой. Быстро.

Кай кивнул и исчез в ночи. Дверь за ним хлопнула, и я услышала, как скрипит снег под его быстрыми шагами.

Он вернулся меньше чем через тридцат минут , а с ним — бабушка Люба, в шали, с узелком в руках. — Ну, детка, пришёл час, — её голос был тёплым, как утреннее солнце. — Не бойся, всё будет хорошо. Мужики, вон из комнаты.

— Я останусь, — глухо сказал Демид. — Ты будешь мешать, а я знаю своё дело, — отрезала бабка. — Жди. Если что — позову.

Демид колебался, но вышел. Дверь закрылась, и я осталась наедине с бабкой и гулом крови в ушах.

Время перестало быть временем. Схватки приходили, как волны, каждая сильнее предыдущей. Она держала меня за плечи, говорила дышать ровно. За стеной я слышала шаги — тяжёлые, нервные. Демид. И ещё одни — более лёгкие, быстрые. Кай. Они ходили взад-вперёд, как два хищника в тесной клетке.

— Всё будет хорошо, — шептала бабка, поправляя прохладную тряпку на моём лбу. — Детка твоя ждёт тебя.

И вдруг пришёл момент, когда нельзя было больше терпеть. Я закричала. Не от страха, а от усилия — последнего, решающего. И сквозь свой крик услышала первый тонкий, жалобный плач.

— Девочка… — сказала бабка с улыбкой. — Красивая, как утренний свет.

Дверь распахнулась, и Демид вошёл, будто ветром его втащило. Я не видела его лица, но по голосу поняла — он дрожит. — Ты… — он не смог закончить, только сел рядом, коснулся моей щеки ладонью и прижался лбом к моему виску.

А потом мне положили на грудь крошечный свёрток. Тёплое, живое чудо. Она зашевелилась, пискнула, и я впервые улыбнулась сквозь слёзы. — Наша дочь, — прошептала я.

Кай стоял в дверях, чуть в тени. Не подходил, но я почувствовала на себе его взгляд. Тихий, тёплый… и странно глубокий. Он улыбался, но в этой улыбке была и тихая боль, и что-то ещё — тайна, которую он не собирался раскрывать. Он знал. Знал, что эта девочка — его истинная. Но мы с Демидом об этом даже не догадывались.

Эта ночь была длинной. Демид сидел у кровати, не сводил глаз с малышки. Кай время от времени приносил воду, укрывал нас, когда я засыпала. Бабка Люба шептала что-то поучительное двум взрослым мужикам.

Проснулась я от тихого потрескивания дров в камине. Свет едва пробивался сквозь шторы, и всё вокруг было окутано мягкой полутьмой, в которой тепло от огня казалось почти осязаемым.

Малышка спала рядом, тихо посапывая, её крошечные пальчики цепко сжимали край моего одеяла. Я прижала её к себе, вдохнула этот особый, едва уловимый запах новорождённого — как свежий хлеб, смешанный с чем-то нежным, не имеющим названия.

Демид сидел в кресле у окна, облокотившись на подлокотник и глядя на нас. Я чувствовала, его взгляд был таким… мягким, что я невольно улыбнулась. Этот мужчина, который когда-то встречал мир с оскаленной яростью, теперь смотрел на меня, как на самое драгоценное чудо.

— Ты не спал? — спросила я, зная ответ. — Нет, — признался он. — Боялся, что если засну, то… пропущу что-то.

Я протянула ему дочь. Он взял её осторожно, как берут тонкий фарфор, который боишься разбить одним неосторожным движением. Сначала просто смотрел, а потом неловко, но уверенно прижал к груди. Малышка шевельнулась, тихо заплакала , и он начал покачивать её, бормоча что-то совсем несвойственное ему — мягкое, почти ласковое.

В этот момент дверь тихо приоткрылась, и внутрь заглянул Кай. На нём была простая рубаха, волосы чуть растрёпаны, а в руках он держал деревянный поднос с кружкой горячего отвара и парой ломтиков хлеба.

— Можно? — спросил он негромко. — Заходи, — кивнула я.

Он подошёл ближе, поставил поднос на стол, но глаза его были прикованы к девочке. Он смотрит на неё так, как будто в этом взгляде вся его душа. Не просто умиление. Не просто радость за Демида и Диану . Там была тёплая, но очень глубокая привязанность, которую трудно объяснить.

— Хочешь подержать? — неожиданно спросил Демид.

Кай моргнул, будто не ожидал предложения. — Если можно…

И вот он берёт её. Его руки — сильные, привычные к оружию, к грубой работе — держали её так нежно, будто он носит в ладонях утренний свет. Девочка чуть шевельнулась, и Кай тихо засмеялся, но в этом смехе был и какой-то надрыв.

— Ты смотри, — сказал Демид, — уже нашёл общий язык.

— Может, она просто знает, кто ей друг, — ответил Кай, и в голосе его мелькнула тень, которую заметила только я.

Я подумала, как хорошо, что они подружились. Что у Демида теперь есть не только я и наша дочь, но и друг — настоящий. И это для него, наверное, важнее, чем он сам готов признать. Ведь все эти годы он был один, без плеча, на которое можно опереться.

Бабка Люба, заглянувшая через пару минут, только махнула рукой: — Ну и семья…. Живите долго.

День прошёл в каком-то тёплом тумане. Я почти не вставала с постели — только держала малышку, кормила её и ловила каждое её движение, каждый вдох. Мужчины то и дело заходили — то Демид приносил дров, то Кай спрашивал, не нужно ли чего.

Под вечер, когда за окном уже легла синяя зимняя тьма, а в доме остался только мягкий свет от камина, я задремала. Проснулась от тихого напева.

Сначала подумала, что это мне снится, но нет — кто-то действительно пел. Очень тихо, едва слышно, но с той особенной теплотой, когда слова не так важны, как сам голос.

Я поднялась с постели и пошла на звук. В полутёмной комнате у колыбели сидел Кай. Он держал малышку на руках и медленно качал её, напевая какую-то незнакомую мелодию. Голос у него был низкий, чуть хриплый, и от этого песня казалась ещё мягче.

— Ты спи, маленькая… — сказал он почти шёпотом, — …никто тебя не обидит. Никогда.

Я остановилась у дверного косяка. Не хотела мешать. Но в его голосе было что-то, что заставило моё сердце забиться чуть быстрее. Он говорил с ней так, как будто клялся самому себе, что будет рядом всегда.

Малышка уже почти уснула, её ротик чуть приоткрылся, ресницы дрожали. Кай тихо опустил её в колыбель, поправил одеяльце и замер на секунду, просто глядя.

Я тихо спросила: — Ты часто поёшь детям?

Он обернулся, чуть смутившись, и улыбнулся краешком губ: — Нет. Только ей.

В его голосе было что-то, чего я не смогла понять. Но почему-то от этих слов мне стало очень тепло.

— Спасибо, — сказала я.

Он только кивнул и вышел.

А я осталась стоять у колыбели. И вдруг в голову пришла мысль, от которой я сама же отмахнулась: он относится к ней так, как будто она… его.