12. «Часы, которые снова пошли вперед»

Арсений

Впервые за полтора года я просыпаюсь действительно отдохнувшим, хотя спал всего пару часов. Плевать. Я чувствую вишню, потом ощущаю, как она ежится и быстро вырубаю будильник, чтобы не разбудить.

Она.

Я обнимаю ее двумя руками. Маленькая. Соня похудела еще больше, и это мне не нравится — морщусь. Потом в груди разливается жар, когда она быстро чешет нос и снова ныряет под одеяло двумя ручками.

Блядь, я снова попал.

Прикрываю глаза и упираюсь носом в ее волосы.

Что ты со мной делаешь?

Сука.

Я должен ненавидеть тебя, но как это сделать? Когда я так, мать его, скучал. Провожу ладонью по талии. Она обнажена в моей постели, и это так важно сейчас. В моменте так важно…

Я чертовски по тебе скучал.

Прижимаюсь к ней сзади. Соня тихо вздыхает. Я знаю, что она спит, а я эгоистичная мразь, но я хочу ее почувствовать. Мне это необходимо.

Веду пальцами по животу, касаюсь лобка и проникаю внутрь.

Горячая. Податливая. Моя.

Она тут же выгибает спинку и прижимается ко мне. Тихо стонет.

Крышу снова рвет.

Джентльмен во мне орет, что я должен остановиться! Твоя дама спит, она устала, мудак ты похотливый! Но я никогда не слушаю этого джентльмена. Мне на него насрать.

Я слишком долго по тебе скучал. Блядь, как же я устал это носить в себе.

Иди ко мне.

Беру член за основание и направляю в нее. Когда головка касается ее — меня тут же шпарит лавой. Будто кто-то вылил целый чан, прежде вспоров грудь.

По телу проходят разряды тока.

Малышка льнет ко мне сильнее.

Она уже не спит? Может быть, нет, но Соня явно не понимает, что происходит.

Скоро поймешь. Это снова я. В тебе. Так будет правильно: быть в тебе всегда — вот чем богаты.

Подаюсь на нее бедрами, из груди рвется глухой стон.

Я веду себя с ней слишком открыто. Она меня нагнула похуже Иры, но я не могу от нее закрыться, как от той же Иры. Соня раздавила меня. Она уничтожила. Разбила сердце, если кому-то будет так удобней, и я должен ее ненавидеть, но этого нет.

Я злюсь. Но не презираю. Я ненавижу только за то, что она меня оставила; не дала мне шанса; но и это не ненависть. Это боль. Мне чертовски больно, и я злюсь на тебя, сучка мелкая.

Иди сюда.

Обхватываю ее руками и снова подаюсь бедрами на нее. Глаза от удовольствия закатываются, а когда она отвечает, несмело качнувшись — это все; это снова все.

Откат назад в прошлое, когда мне было так хорошо, как никогда и ни с кем не было.

Не уходи.

Я злюсь еще больше за эти слова, но это правда. Не уходи больше, я же не выдержу.

Встаю и поворачиваю ее на живот. Прижимаю с силой к кровати, схватившись за бедра.

Блядь, ведешь себя, как конченный. Тормози.

Но я не могу; мой эгоизм, злость, мой страх сублимируется в жесткие фрикции. Я не занимаюсь с ней любовью, я даже ее не трахаю. Я ее ебу. За то, что ты меня к себе привязала, как пса, а потом бросила на обочине.

Сука. Как ты могла бросить меня?!

Это крышесносно. Мне башню рвет. Изнутри рвет. И током продолжает обдавать. Каждая фрикция, каждый ее стон — это мой наркотик. Я вдалбливаюсь в нее и знаю, что я подсел до конца жизни на эту женщину.

Это страшно.

Этого не должно было произойти. Я поклялся себе, что больше не позволю, но вот мы здесь. И я ебу ее за то, что она меня оставила. За то, что выбрала не меня.

А потом вижу синяки.

От них я начинаю злиться еще больше. Бояться больше. Что кто-то причинит ей вред, обидит, отнимет у меня — а еще больше, когда я думаю, что она боится. Это для меня как будто еще хуже! Что ей плохо…

Наклоняюсь, нежно целую. Потом ложусь вовсе, сгребая ее в охапку, закрывая от всего мира собой.

Я за тебя сдохну, малыш. Понимаю это в моменте. Потом, когда ее рядом не будет, я начну думать трезво, но сейчас, когда ты снова в моих руках, я не могу врать. Ты никогда об этом не узнаешь — но я за тебя сдохну, если надо будет. Никто тебя не тронет. Никто и близко не подойдет!

Теперь я ее люблю.

Нежно, ласково, медленно. Соня тихо стонет, крепко держит меня за запястье. Вчера она тоже держала. Будто ты боишься… что я уйду? Как глупо. Я разве смогу, малыш?..

Сплетаю наши пальцы.

Мы ничего не говорим и не скажем — я знаю. Слишком больно. Слишком много. А я так боюсь рот открыть и разрушить этот мир. Боюсь услышать правду, которую ты сказала мне тогда на вокзале. Я ее больше не вывезу, девочка.

Потерять тебя — самый большой удар; этого не должно было случиться, но, может быть, ты была Богом мне дана? Иногда я так на самом деле думаю. И никто мне не нужен, кроме тебя. И никого я не хочу так, как тебя. Все — лишь серая масса; твои суррогаты; твои клоны, которые никогда не повторят тебя.

Никогда.

Побудь еще пару минут моей. Мне это так нужно…

***

Я не принимаю душ, чтобы чувствовать ее запах на своей коже. Конечно, я не признаю это даже себе. Гордость включилась, как только я оделся. Она — мой щит от тебя; милой, маленькой женщины на моей постели, которая может уничтожить меня до основания, всю землю солью засеять, чтобы не росло ничего больше.

Ты уже так делала, сучка.

Бросаю на Соню взгляд, застегивая ремень. Она смотрит в окно, укутавшись в одеяло. Мне страшно, что в ее башке сейчас происходит какой-то лютый треш, который я не могу понять.

Он, как тогда, внезапно бахнет мне прямо в лоб. Я знаю.

Хмыкаю.

— Я работаю до шести, иногда задерживаюсь. Если что позвоню.

Подхожу, беру ее телефон и вбиваю свой номер. Делаю прозвон. Потом снова опускаю на нее глаза. Я стою так, чтобы ей деться некуда было — ты должна смотреть на меня. И она смотрит.

Но мне не нравится как.

Будто дыра там, а не былой блеск. Но он же был...вчера? Или когда ты споришь со мной. Где он сейчас?..

— Я буду звонить, отвечай мне, окей?

— Хорошо, — шепчет тихо.

Коробит.

— К двери даже близко не подходи.

— Я и не собиралась.

— Я на всякий. Камеры где?

— В чемодане.

— Я их заберу.

— Хорошо.

Повисает напряжение. Оно мне не нравится, но я не знаю, как его прервать, избежав разговора, который должен состояться. Я боюсь его начать. Боюсь потерять ту тонкую нить, которая ведет меня к ней. Я боюсь все разрушить… и только киваю. Кладу телефон обратно, а потом разворачиваюсь к выходу.

Замираю вдруг. Черт, чувствую себя таким мудаком, когда поднимаю покрывало и возвращаюсь, чтобы зачем-то накрыть ее еще и им.

Соня хмурится. Я прямо читаю на ее лице этот вопрос: ты мудак, да?

Не знаю, малыш, но пошла ты! Чтоб тебе пусто было…

Проклятая баба.

Вторую херню я творю уже в прихожей, когда забираю запасную связку ключей, выхожу и закрываю ее на замок. Чувствую себя в очередной раз конченным. Драконом каким-то! Который свое сокровище спрятал и завалил вход камнями, и только сам могу их перетащить.

Это точно сдвиг по фазе.

На миг мнусь, ведь чувствую, что это совершено не то, что нужно делать. Это что-то на уровне больного, воспаленного мозга, но… я оправдываю свой поступок тем, что Соня — идиотка; это забавно, однако по факту. Сбежать куда-нибудь ей, как раз плюнуть. Я же по секундам помню прошлое.

До моего участка ехать примерно минут десять. Раньше я радовался, что удалось так круто устроиться: квартиру нашел быстро, со сделкой не было проблем, будто сама судьба мне дорогу расчистила! Теперь этот момент меня не так радует. Кажется, что слишком далеко. Слишком много минут нас разделяет. Два квартала и целых три светофора!

Нервничаю.

Курю.

Когда выхожу и иду к зданию своего отдела, по пути рычу на каждого, кого встречу — чувствую себя еще большим мудаком. Оборачиваюсь на свой дом. Он горит десятками окон, и я нахожу свои — они темные.

Надеюсь, что ты спишь.

— Арсений Олегович, доброе утро!

Даня выходит из кабинета и широко улыбается. Мы называем его «малой» — новенький, только из «академии», прямиком ко мне под крылышко. Скажем так, мой протеже.

Киваю ему.

— И тебе, малой.

Прохожу мимо к своему кабинету, но вдруг застываю. Точно! Чтобы быть спокойным…

— Даня, зайди ко мне.

Он сразу подбирается, что выглядит достаточно забавно. Идет, буквально бежит вприпрыжку следом. Я помню, что когда-то таким же был. Пока эта работа не выжгла весь энтузиазм к херам собачьим.

Нет, я люблю свое дело. Мне нравится мысль, что я делаю этот мир лучше, но никто не станет отрицать — у нее есть свои неприятные, подводные камни. В моем случае — это мощная профдеформация в циника и мразь.

— Да, Арсений Олегович?

— У меня к тебе дело. Садись.

Присаживается в кресло напротив. Я долго смотрю ему в глаза и решаюсь, потому что понимаю разумом, что делаю какую-то херню. Но я делаю ее дальше, то есть говорю:

— Знаешь, где я живу?

— Да, конечно.

— Отлично. Сейчас поедешь ко мне, сядешь у квартиры и будешь за ней наблюдать.

Ой, муда-а-а-к…

Собственное сознание шепчет мне правду, от которой я отмахиваюсь и достаю сигарету.

— Будешь докладывать мне каждый час, что там происходит.

— А что там… может произойти? — осторожно спрашивает, я морщусь.

Что начальник твой действительно ебнулся, например?

— Вот ты мне и расскажешь. Это урок по слежке и наблюдению, малой. Отчет напишешь в свободном формате.

Какой же ты мудак.

Я сам с себя ржу усмехаясь. Малой хмурится. Наверно, он думает, насколько сегодня я конченный? Раз прошу следить за пустой квартирой, но прости. Она больше не пустая. Там моя женщина, мое сокровище. Я себе места не найду, если не буду уверен, что с ней все хорошо.

— Ладно, — соглашается аккуратно, — Сейчас идти?

— Да.

Никаких вопросов; приказы — дело такое. Их надо исполнять, а не обсуждать.

— Блок, ты уже здесь?! — в кабинет вваливается Светка.

Она служит опером. Именно к ней я ездил на консультацию по преследователям-маньякам. У Светки большой опыт. Когда-то давно ее сестра стала жертвой одного из таких ублюдков, поэтому собственно, она и решила связать свою жизнь с полицией. Говорит, ловить мудаков — ее карма, счастье и отдушина. А еще ноша, конечно же, но об этом она говорит, только если выпьет пару стаканов виски с колой.

— Свободен, — киваю малому, сам концентрируюсь на Свете, — Как видишь. И да, я сделаю вид, что ты стучала.

Девчонка усмехается и занимает место Дани.

Волнуется. Мне это не нравится.

— Что случилось?

— Пришло дело, которое ты запросил. Про нападение на некую Софию…

— Дай сюда.

Буквально вырываю папку из рук и сразу ее открываю.

Ага.

По камерам только неоднозначная фотка некой темной фигуры. Большой мудак. Широкие плечи. Грузный. Представляю, как Соня испугалась — она на его фоне кажется совсем маленькой.

Перечитываю список травм. Ушиб ребер, сильная ссадина на лбу. Ножевой порез на горле.

До боли сжимаю бумаги, а потом понимаю, что не дышу. Чисто физически не могу это сделать! Перед глазами рябит…

Блядь, когда я тебя поймаю, сука, в асфальт закатаю.

— Арс, можно вопрос? — Света напоминает, что все еще тут, и я резко поднимаю на нее глаза.

— Какой?

— Эта девушка…

— Нет, нельзя.

Никаких вопросов о ней. Ни одного, сука, вопроса! Я ревностно охраняю свою идиотку даже от обычного интереса.

А какого собственно хера она вообще интересуется?!

— А что?

— Просто… — Светка мнется, чем бесит просто дико — рявкаю.

— Ну, блядь?!

Издает смешок.

— Понятно… глупо было спрашивать. Все ясно стало, когда ты ко мне ночью притащился за информацией, а потом допрашивал, как гестапо, чтоб тебя! Мой муж до сих пор в шоке. Советует уволиться.

Выставляю средний палец, но ее шутки меня немного охлаждают. Я даже улыбаюсь и киваю.

— Может быть, я сам тебя уволю? За то, что ты суешь свой нос не в свое дело? Или протираешь штаны у меня в кабинете. Преступники закончились?

— Это вряд ли.

— Тогда что сидим?

Закатывает глаза, встает, но в дверях замирает. Поворачивается.

— Я не просто так спросила. Прочитала дело, она говорит, что ее преследовали. Цветы, потом подарки, белье…

— Света!

— Потом подарки стали страшнее! Он прислал ей розы с червями, Арс! Дохлую крысу! Потом кошку изрезанную.

Холодею.

Долбанная Соня! Какого черта?!

Чувствую, что лицо натянулось, как маска, и я не могу это исправить. Смотрю на Свету, жду. К чему ты клонишь?!

— Он ее…

— Он ее не тронет, — зачем-то перебиваю, цежу, — Я ему башку прострелю, если хоть шаг сделает!

Света пару раз кивает.

— Знаю, но я не об этом хотела сказать.

— А о чем?

— Такое состояние… я его помню. Марина была очень напугана и впала в депрессию.

— Она вроде не впала никуда, кроме кретинизма.

Усмехается.

— И все-таки. Понаблюдай. Самый явный признак — она будет очень много спать. Не позволяй ей. Вырывай. Делай что угодно, но не давай ей быть в этом состоянии. Оно плохо кончается…

Я холодею еще больше, непроизвольно бросаю взгляд в сторону своего дома, который отсюда тоже виден.

А окна все еще темные…

— Кстати, тебя начальник просил зайти. Злится.

Пару раз моргаю и снова смотрю на Свету. Выгибаю брови.

— По поводу?

— Без понятия. Зайди и спроси.

Уходит. Я решаю долго не тянуть, к тому же мне надо отвлечься.

Соня не в депрессии! И все с ней будет хорошо. Все будет хорошо. Будет хорошо…

А в груди чувство такое тяжелое, пока я иду по коридору к кабинету Левы.

Начальник у нас — мужик нормальный; старше меня всего на пару лет. Понятливый. Не трахает мозг. Мы быстро спелись, одним словом, тем страннее этот посыл. Злится. На что?

Стучусь пару раз и когда слышу «заходи», открываю дверь.

Он сидит на краю стола и говорит по телефону. Знаю, что Лева до мозга костей женатый человек, так что, скорее всего, это жена. Глупо улыбается, кивает, на меня взгляд бросает и указывает подбородком на кресло.

Плюхаюсь.

Не могу не закатить глаза на их нежности:

— Да, киса, я же сказал…

Киса, блядь.

Хах! Но в этот раз все-таки что-то меняется. Обычно я не избегаю циничных шуточек и подколов, а сегодня знаю, что ничего не скажу. Потому что думаю о своей кисе. Нет, о своей малышке.

Надеюсь, что ты психуешь и долбишься в дверь, осознав, что я тебя там закрыл. Только, пожалуйста, не спи…

— Блок!

Пару раз моргаю и смотрю на Леву. Он хмурится. Вообще, он спокойный человек. Очень умный, размеренный — истинный начальник; я ему по белому завидую. У меня такой собранности все еще нет, хотя я сильно изменился с Гатчины. Стал более холодным, рассудительным. Можно сказать, Соня своим финтом меня в кучу стянула. Так хотелось нос ей утереть и доказать, что я тоже чего-то стою…

— Блок, твою мать!

Снова моргаю, потом тру лицо. Блядь, сегодня у меня концентрации ноль. Я весь там. Рядом с ней.

— Прости. Я сегодня не в форме.

— У тебя что-то случилось? — садится за свой стол, я усмехаюсь.

— Можно и так сказать.

— Хм…

Лева берет сигарету, зажигает ее, потом задумчиво смотрит на меня.

— Это как-то связано с тем, что ты запросил дело из Москвы?

Бле-е-е-а, так вот в чем дело?

— Ты за этим меня вызвал?

— Это превышение.

— На каком основании?

— На таком, что ты не ведешь его. Куда нос свой суешь? Не хочешь объяснить?

Молчу пару мгновений — Лев усмехается.

— Не хочешь, значит. Слушай, у тебя репутация безупречная. Мне надо напоминать, что это очень просто разрушить? Всего одним неудачным реше…

— Девушка, на которую напали — моя.

Лев замирает. Я нет. Мне приятно греет грудь, и я даже слегка улыбаюсь, но быстро беру себя в руки, достаю сигарету и тоже раскуриваю.

— Полтора года назад… у нас кое-что случилось… но… она — моя. У нас ребенок и все такое.

— Охереть, — начальник выдыхает смешок, — Даже так? И чего молчал?

— Узнал на выходных. Она мне не сказала, что была беременна. Все внезапно вышло.

— Потрясающе…

Лев отгибается на спинку кресла, пару раз покачивается, потом снова усмехается.

— Понятно теперь все.

— Что?

— Почему тебя никто захомутать не мог. Слышал же, что на тебя по отделам конкурс?

Морщусь.

— Мне по хер.

— Да понятное дело. Ты, как оказалось, занят уже. То есть…

— Я должен был знать, что там было. Что они нашли.

— И что они нашли?

— Нихера.

— Понятно… ну ничего, разберемся. Свету привлеки.

— Уже.

— Оперативно. Как твоя?

— Напугана.

— Ясно.

Вздыхает тяжело.

— Блядь, и откуда они берутся, да? Ублюдки…

— Кто-то рожает, хотя явно не стоит.

— И то правда. Ну окей, если помощь понадобится — маякуй.

— Спасибо.

Кивает.

— Это все?

— Почти. Малого послал куда?

Блядь.

Веду головой полукругом, ощущаю себя еще большим мудаком — Лева усмехается.

— Ясно. Охранять?

— Типа того.

— Окей. Ты его каждый день собираешься отправлять, двери сторожить?

— Не знаю. Может быть, в следующий раз зашлю какого-нибудь другого.

— Ясно.

— Прости.

— Не извиняйся. Женщины — дело такое. Нам от них башню всегда сносит. Только давай, ее не снесет совсем, окей? Ты мне еще нужен.

— Постараюсь.

— Супер. Ну вали, работай. Тебе там дело о групповом нападении упало.

— Какое утро без очередного, группового нападения, да?

— Точно.

Возвращаюсь в свой кабинет и грузно валюсь в кресло. Не проходит и пяти минут, как заваливается Илья.

— Черт, проспал!

Хмыкаю, меланхолично потирая пальцы и глядя в окно.

— Думал, ты тоже...проспишь...

Перевожу на него взгляд, а он, как мудак, бровями играет. Обычно я не ценю такие шутки. Точнее, не оцениваю их уже полтора года, но сегодня...я улыбаюсь и кидаю в него смятой бумажкой.

Все вдруг меняется.

Потому что мои часы внезапно пошли снова. Вперед. И я чувствую это кожей...как я вышел из оцепенения, как снова почувствовал время. Полтора года они стояли без движения, и вот одна ночь все изменила. Одна встреча. Даже взгляд...

Соня...

Ты даже не представляешь себе, наверно, какую колоссальную власть имеешь надо мной. Я не хочу, чтобы ты знала. Но...я благодарен тебе. Без тебя все было серо. И вот ты снова здесь. Мой мир устремился ввысь...

Чувствую сильный подъем на душе. Все будет хорошо, даже если ты действительно надумала впасть в депрессию. Потому что я за тобой даже в ад спущусь, если потребуется.

Я смогу тебя уберечь.

Все будет хорошо.