19. «Спишь?»

Соня

Я готовлю ему бургер. Знаю, что, скорее всего, он потеряет форму и станет совсем неказистым, но это его любимая еда, поэтому так. На всякий случай, конечно, варю картошку и кладу несколько котлет. Просто если бургер совсем станет «не очень», чтобы он не остался голодным. Потом собираю вещи.

Никто не говорит, насколько Арсений пропадет в больнице, а на заверения Дани «что с ним все хорошо», я лишь отмахиваюсь. Кладу несколько футболок, несколько штанов, носки, теплую кофту на всякий случай, белье. Все аккуратно складываю в сумку, которую нахожу в шкафу.

И снова возвращаюсь на кухню. Чтобы занять руки, я нарезаю ему тоненько огурцы, морковку и яблоко — он раньше так любил. Точнее, ему пришлось полюбить, когда я запретила ему жрать чипсы, значит, полюбит снова. Киваю самой себе, сажусь на стул и опять вскакиваю. Черт, а попить? Заглядываю в холодильник. Там бутылки с водой стоят, а в самом конце полки спрятанная кола. Я решаю, что так как он пострадал, можно его порадовать, поэтому достаю ее и воду, укладываю в пакет. Снова сажусь.

Пальцы нервно стучат по столу. Ильи все нет.

Даня молчит. Я ему чай сделала, дала к нему какие-то сушки, а пока готовила, сделала бургер и для него — довольный. Бросаю на него взгляд и вижу, что парня разморило. Он почти спит! Как только может?! Спать! В такой момент! Сволочь!

Кидаюсь в него пачкой от салфеток, так что через мгновение ни сна, ни спокойствия нет.

Малой вскакивает резко, глазами хлопает, на меня смотрит удивлённо. Я тут же выдаю:

— Где Илья?! Почему его еще нет?!

— Я… не знаю?

— Ты соврал?! Говори честно, Даня. Или клянусь…

В этот момент входная дверь открывается. Я тут же вскакиваю и, позабыв о том, что должна бояться, тут же мчу в прихожую — это Илья. Сразу считываю, что он нервный, обеспокоенный, всклокоченный какой-то, а еще грязный. Да. Грязный…

Он, наверно, ринулся к Арсению, как только увидел…

Непроизвольно прижимаю руку к губам, сама снова стою в соплях.

Илья бросает на меня взгляд, снимая ботинки.

— Спокойно. Все нормально.

— Где он?

— В больнице его оставили. Я сейчас вещи соберу и поеду…

— Я уже все собрала.

Замирает.

— О. Да? Супер. Давай сюда, поеду...

— Я с тобой.

— Соня, не…

— Я сказала — поеду! — огрызаюсь, подхожу к своим кедам и шиплю, — Попробуешь меня остановить? Я уже вашему Малому сказала: нож в себя воткну, но окажусь с ним рядом так или иначе! Даня! Принеси пакет и сумку с кухни!

Даня разворачивается и побыстрее сливается, чтобы снова не сталкиваться с моим напором — Илья улыбается. Я бросаю на него взгляд, тут же щетинюсь.

— Что смотришь?! И чему радуешься, чтоб тебя?!

— Да так… просто.

На этом разговор заканчивается. Они берут вещи, пока я слоняюсь по коридору подъезда, потом мы спускаемся вниз. Илья забирает сумку и пакет у Дани, прощается с ним, а я злобно стучу по стеклу. Тороплю — получаю еще одну усмешку.

И он все-таки садится в машину. Аллилуйя! Слов нет описать, как меня бесит, что он не торопится!

— Может, вы бы еще чайку выпили?! — цежу злобно, глядя в лобовое стекло, когда мы выезжаем на дорогу, Илья усмехается.

— Да успокойся ты. С ним правда все нормально.

— Его сбила машина.

— Толкнула. Он успел сгруппироваться.

— Меня это должно успокоить?!

— Сонь, его обследовали, — уже серьезно говорит, замечая, наверно, как у меня трясутся руки.

Я их тру друг о друга и обнимаю себя крепко за плечи, отводя взгляд в окно.

— Почему его тогда не отпустили домой?

— На всякий случай. Они проверили все. Нет даже сотрясения. Так, пара ушибов и все…

Только киваю в ответ и больше не говорю. Понимаю, что он будет отвечать одно и то же, а пока я своими глазами не увижу Блока, не успокоюсь.

Путь для меня — это ад. Пробки. Движение медленное, качает. Только успеваешь тронуться, снова тормозишь, и я психую. Черт, как же я психую! Мне-то хочется побыстрее. Мне нужно побыстрее, а все против меня как будто…

Поэтому по коридорам больницы я буквально несусь до нужной палаты. И да, врываюсь, а я именно врываюсь, первой.

Арсений вздрагивает, рассыпая себе на грудь чипсы. Это почти комично выглядит, если честно: застыл, глаза расширил и выглядит, как котик, которого застали за незаконным поеданием куриных крылышек.

Но мне не смешно. Возможно, будет потом, только не сейчас.

Я выдыхаю шумно, глазами быстро срисовываю все его существо: подмечаю ссадины на руках, фингал под глазом и разбитую губу. А потом меня несет.

Это тоже, кстати, не метафора. Я буквально бегу к нему, чтобы коснуться. Чтобы поверить, что все хорошо. Он цел. Он жив…

Сама не помню, как цепляюсь за его шею и крепко обнимаю. Прихожу в себя только от тихого, болевого вздоха. Резко отстраняюсь и испуганно шепчу.

— Господи, тебе больно, да?

Арсений откашливается.

— Нет, щекотно. Что ты здесь делаешь?!

— Что я… делаю?! Ворон считаю! — хамлю, потом соображаю, что ему было больно, когда я его трогала.

А значит… да, есть что-то еще, что скрыто под его футболкой.

— Дай мне посмотреть! — вцепляюсь в ее края бешено, Арсений злобно шипит.

— Господи! Пусти меня, чокнутая!

— Дай посмотреть, сказала!

Начинается мышиная возня. Пачка чипсов падает на пол, а мы сражаемся за оголение поэта серебряного века. Нет! Это точно забавно, и я точно оценю шутку попозже, когда удостоверюсь, что с ним все нормально.

Кхм-кхм.

Тихий кашель отвлекает нас друг от друга, и мы резко поворачиваем головы на дверной проем. В нем стоит Илья. С сумкой и пакетом, а еще гаденькой улыбочкой.

— Мне выйти?

Закатываю глаза, все-таки отпускаю футболку Арсения. Он ее поправляет, сам фырчит.

— Бешеная кошка. Сказала бы, я бы сам разделся…

Хочется его ударить в моменте, но потом я понимаю — эти ощущения гораздо бледнее того, что я на самом деле чувствую.

Страх.

Я безумно боюсь его потерять… а как представлю, что могла бы… не могу сдержаться.

Закрываю глаза ладошками и плачу.

Где-то вдалеке шуршит пакет, потом я слышу стук сумки и как дверь закрывается, но это неважно уже. Арсений меня обнимает, ласково гладит по голове и дышит. Так горячо, так «по его», что мне спокойней…

— Я так испугалась, — шепчу ему в шею, а он оставляет поцелуй у меня на макушке и кивает.

— Теперь ты понимаешь меня, да? Как я испугался, когда узнал, что с тобой случилось…

Теперь понимаю. И злость его, и колючие, горькие слова. И агрессию.

В момент, когда ты думаешь, что потерял кого-то настолько важного… ты себя не контролируешь совсем…

***

Я осталась в больнице с Арсением путем совсем низких инсинуаций и грязного шантажа. Проще говоря, угрожала, и Илье пришлось идти к главврачу. Договариваться. Он дал добро. Очень нехотя, и только из-за того палата, в которой Арсения поселили, была свободна. Двухместная, а он здесь один. Никто и не заметит, если всего на ночь соседнюю койку займет чокнутая женщина, которая просто не могла уехать без своего мужчины.

— Господи, напихала то сколько вещей… — цыкает он, сидя у сумки, — Я всего на ночь здесь.

— Мне никто не говорил, — жму плечами, сидя по-турецки на соседней койке.

Он бросает на меня взгляд с усмешкой, потом отворачивается. Рыщет, а я смотрю на спину. Основной удар пришелся туда, и теперь на левой лопатке огромный синяк и ссадины — страшно. Я ежусь и отворачиваюсь, а он вынимает футболку и одевается. Потом кидает в меня второй, лишней.

— Давай тоже переодевайся. Не будешь же спать в уличном.

Киваю. Это разумно.

Пока я переодеваюсь в ванной, где заодно смываю следы своей истерики, слышу, что Арсений уже полез в пакет — улыбаюсь. Он вообще такой. Как енот. Ему лишь бы поесть… но это хорошо же, да? Ведь хорошо? Значит, все действительно нормально.

Выхожу — убеждаюсь. Уже сидит на кровати, открыв контейнеры с едой. Поедает бургер. Весь замазался в кетчупе, но глаза такие счастливые… что я невольно улыбаюсь.

— Не испортился?

Мотает головой.

— Знала бы ты, как я скучал по твоим бургерам. Черт! Даже по этим ужасным овощам, нарезанным соломкой…

Тихо смеюсь и подхожу ближе. Сажусь рядом. Он бросает на меня взгляд, потом откладывает бургер и дает мне контейнер с картошкой и котлетами.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Ешь, говорю!

— Блок…

— Что? Или там яд? Слабительное?

Тихо смеюсь, мотаю головой, принимаю еду. Делаю показательный «ням», смотрю в глаза.

— Видишь? Нет ничего ядовито-слабительного.

— Тогда в чем проблема?

— Просто не хочу…

Он устало вздыхает, и мы пару мгновений молчим, пока он не касается моего подбородка и не заставляет посмотреть себе в глаза.

— Вот почему я не говорю матери о том, что со мной происходит...

— Понимаю…

— Тогда сворачивай свой «Плач Ярославны»* и кушай. Не заставляй меня жалеть о том, что ты все знаешь.

В этом есть резон, да и потом, я не хочу, чтобы он от меня что-то скрывал, думая, что оберегает.

Я беру вилку и отважно ем пару картошин, одну котлету и несколько соломок огурца. Арсений улыбается. Он доедает бургер, потом смотрит в мою тарелку — я смеюсь. Отдаю ему, говорю, что больше не хочу, и он съедает и эту еду.

А потом мы ложимся спать.

В палате темно, только блики от проезжающих мимо машин скользят по стенам.

Мы молчим.

Притом я знаю, что он не спит, и он, скорее всего, знает, что не сплю я. Это просто такой момент. Когда не нужно говорить, его нужно прочувствовать.

То, как мы становимся ближе…

— Малая? — наконец звучит тихое, хриплое, я пару раз моргаю и отвечаю в той же тональности.

— М?

— Спишь?

— Нет, а ты?

— Нет.

Опять тишина.

Это так глупо, но я улыбаюсь. Потому что тепло. И как-то по-детски искренне все… Этот момент дарует мне абсолютно полное ощущение того, что между нами действительно есть что-то. И это не притяжение, секс, дикое желание. Это что-то большее, это что-то важное. Это… что-то вечное… из тех моих грез, где мы вместе воспитываем наших детей, потом внуков, и все так же держимся за руки.

— Иди ко мне.

Я улыбаюсь шире, закусываю губу, а потом встаю. Не мнусь, выеживаться тоже не хочу — в этой больничной тьме нет смысла что-то отрицать. Может быть, мы снова начнем играть в наши игры, где каждый будет притворяться тем, кем не является. Но это потом. Это не здесь и не сейчас.

Я же видела, как он был рад, что я приехала. Даже не так. Буквально примчалась! И я… я же действительно примчалась, осталась и пойду за ним до конца, хоть на край земли — все очевидно. Да, нам очень многое предстоит еще пройти, но… все очевидно.

Сразу выбираюсь из своей постели, а через мгновение юркаю к нему под бок. Арсений тут же сгребает меня в охапку, утыкается носом в волосы и шумно вдыхает мой запах. Я целую его руку, улыбаюсь…

Мы снова молчим. Но мне кажется, что его дыхание становится спокойней, как и мое.

Это особый момент. Будто ничего не было: ни того, что нас разъединило, ни времени, которое между нами возникло, ни тайн.

Мы — одно целое.

И я говорю тихо-тихо…

— Твоя мама не виновата в том, что не рассказала. Она сделала это не из-за меня, а из-за Миши. Она его берегла, потому что я реагировала очень бурно...даже на твое имя. Если ты хочешь злиться, то на меня надо, но не на нее. Она заботилась только о Мише.

Арсений немного напрягается, его сердце подскакивает, но он почти сразу расслабляется и проводит губами по моей щеке. Спрашивает…

— Почему ты мне не рассказала сама?

— Мне было страшно.

Тихо всхлипываю, Арсений сильнее к себе прижимает. Утыкается носом в затылок…

— Чего ты боялась? Что я не подойду на роль отца?

— Нет, конечно!

— Тогда чего?

— Я… я всем говорила, что волнуюсь за свою беременность. Мол, ты начнешь меня доводить, и я потеряю ребенка. Потом ссылалась на молоко.

— Ты думала, что я буду тебя доводить?

— Да нет же… — выдыхаю тяжело и жмурюсь, — Я им так говорила, но это было вранье.

— А где правда, Соня?

— Я боялась, что тебе будет все равно.

Арсений резко поворачивает меня на спину, нависая сверху. Долго смотрит в глаза. И мне бы так хотелось отвести свои в сторону, спрятаться, но я не могу — смотрю в ответ. На то, как он пытается понять, но не выходит…

И тогда он просит объяснить.

— Ты думала, что мне будет плевать на своего ребенка?

— Мы с твоей мамой… мы с ней говорили, когда я ушла от Вадима. Я тогда сказала, что лучше бы он на мне не женился. Лучше бы мы ограничились алиментами: да, было бы обидно, ну и что? В перспективе это лучше, чем то, как у нас было.

— А я тут при чем?

— Притом, что ты — это другое дело, — шепчу, ковыряя свои пальцы, — От тебя услышать, что ты не готов быть отцом моего ребенка — это… было больно даже в теории.

Арсений снова долго смотрит мне в глаза. Я чувствую, что в нем будто есть какой-то вопрос, который он хочет задать, но не спрашивает. Криво усмехается, приближается и шепчет.

— Нашего ребенка.

Целует.

Нежно.

Я поддаюсь и тоже отвечаю ему всей той нежностью, которую хранила для него.

А потом все становится, как обычно, слишком горячо, чтобы сдержаться. Но я сдерживаюсь. Издаю тихий смешок, упираю руку в грудь и слегка толкаю от себя.

— Арсений Олегович, вас только что сбила машина, а вы думаете о сексе?

Он отвечает мне хриплым смехом.

— Когда ты рядом, я всегда думаю о сексе, малыш. Ну же, нет желания сделать это в палате? Экстрим.

— Ты с ума сошел? У тебя ушибы и...

— Со мной все нормально, ты же сама видишь.

Подтверждая свои слова, Арсений подается на меня бедрами, чтобы я ощутила всю твердость его намерений, и я смеюсь уже в голос. Отталкиваю уверенней, хотя не скрою, что пикантное предложение тянет. Но нет. Нет! С ума сошла?

— Нет.

— Если ты волнуешься, можешь сделать все сама, м? И я позволю…

Арсений пару раз играет бровями, вызывая во мне новый приток веселья, и я двигаюсь ближе. Почти касаюсь его губ, чтобы прошептать.

— Вот завтра услышу, что врач скажет, там и посмотрим. А теперь спи. Или я уйду к себе.

Недовольно выдохнув, полководцу приходится отступить, позорно плюхнувшись на больничную подушку. Одеяло при этом забавно оттопыривается вверх, как бы намекая, что реванш впереди.

Я улыбаюсь. Устраиваюсь у него на груди, обнимаю и закрываю глаза, чтобы снова заснуть под размеренный, сильный стук своего любимого сердца…

*«Плач Ярославны» — картина русского художника Василия Перова, написанная в 1881 году и иллюстрирующая один из эпизодов «Слова о полку Игореве». Находится в частной коллекции.