3. «Приговор»

Соня

Я малодушно надеюсь, что когда мы приедем, дети еще не будут спать.

Знаю, что это просто отвратительно. И я чувствую себя отвратительно, правда, но ничего не могу с собой поделать. Если будут дети — будет щит; и мне не придется с ним разговаривать.

Я не хочу.

Мне давно уже стыдно за то, какой выбор я сделала. Наверно, надо было рассказать, но ложь...она ведь так похожа на снежный ком... С каждым днем становилась только больше и больше. Я ее старалась удержать хотя бы, распутать? Нереально. И я всегда знала, что, наверно, этот момент рано или поздно наступит. Когда лавина все-таки сойдет.

Вот он. Лови последствия своих неправильных решений. А я к этому не готова, поэтому с надеждой вглядываюсь в дом тети Нины, когда он появляется в зоне видимости — и сразу выдыхаю.

Нет, не с облегчением.

Ни одно окно не горит, кроме кухонного. Ну вот и все. Судьба расставила фигуры, кушай. Наслаждайся. Впитывай.

Твою мать…

Машина останавливается. Я не дожидаюсь никого и выхожу, чтобы хотя бы здесь растянуть время, но не успеваю подойти ближе, чем на пару метров — из дома появляется тетя Нина. За ней Степан Михайлович и моя Маруся. Она с интересом выглядывает из-за его плеча, а когда видит меня — тут уж выдыхает с облегчением.

— Аллилуйя! Ты в порядке!

Ага, «очень». Обнимаю себя руками, хочу уже подняться по ступенькам, как со спины летит жесткое:

— Говорить мы будем на улице.

Как же раздражает!

Резко оборачиваюсь. Стоит. Снова сигарету закуривает, смотрит на меня очень… ну, недобро, очевидно. Илья рядом. Знаете, такое впечатление, что он готов в любой момент остановить своего чеканутого приятеля, будто тот… интересно, он действительно хочет меня убить?

Приказы свои раздавать точно хочет.

Бесит!

Ежусь, но не спорю. Это кажется логичным, потому что, очевидно, наш разговор едва ли будет спокойным.

Мама подходит к столу и присаживается на скамейку. Тетя Нина садится рядом. Степан Михайлович обеспокоенно смотрит на Арсения. Я на Марусю.

Думаю, что она уже поняла, кто это. Она у меня умная. И да, она знает всю историю, которую я не рассказала даже маме. Про измену, если ее так можно назвать. Про Ирину. Про все-все-все.

— Все нормально? — тихо спрашивает, я киваю.

Только тогда она отходит и присаживается рядом с мамой.

Илья отходит последним. Все это время Арсений жрет меня взглядом, а я свой не знаю, куда деть.

— Боже, может, хватит?! — наконец-то не выдерживаю, дергаюсь и смотрю ему в глаза, — Дыру протрешь!

Молчит.

Я вижу, как напрягаются его руки, желваки на щеках. Наверно, я веду себя глупо. В смысле… я же должна извиняться, челом тут бить, да? Я виновата. И я не отрицаю! Но извиняться не стану все равно. Да и не могу. У меня тупая защитная реакция бежит впереди планеты всей: я на лыжи встала и готова обвинять его во всех смертных грехах! Лишь бы не признавать, что мое решение было действительно очень неправильным и жестоким.

— Это все, что ты мне скажешь? — тихо, но опасно спрашивает.

Я ежусь сильнее.

— А что ты хочешь услышать? «Прости меня»? — умудряюсь криво усмехнуться.

Зря.

Зря я так… но во мне мягкости мало осталось, если честно. Я себе быть такой могу позволить только с детьми. От остального мира я в глубокой обороне, да и работа добавила очков "не_нежности", а цинизма.

Так что, наверно, винить мне некого особо за то, что происходит дальше.

А дальше Арсения рвет.

Он отбрасывает сигарету и буквально подскакивает ко мне. Хватает за предплечья. Вот уже прижимает к стене дома. Все происходит очень быстро... Конечно, мне не больно, а страшно, особенно когда я смотрю ему в глаза — темная-темная тундра. Та, откуда хода обратного будто бы и нет…

— Арс! Арс, отпусти ее!

Илья тут же рядом. Значит, не ошиблась. Он ждал чего-то такого, а теперь пытается отодрать Арсения от меня — безуспешно. Хватает за плечо, но тот дергается и рычит:

— Убери руки от меня, блядь!

— Отпусти ее, брат… — тихо, и также тихо:

— Отойди на хер!

Не знаю, что он прочитал в его взгляде. Возможно, что мне ничего не угрожает? Я знаю, что не угрожает. Страшно в моменте, но Арсений держит меня на редкость бережно, совершенно не причиняя боли. Крепко, сильно, не жестоко. Даже почти мягко — такая нежная свирепость…

Илья молчит, но отпускает его и отходит. Всего на шаг — дает нам пространство для решения конфликта. Только наедине.

Конечно, мы его не решаем. Мы не говорим даже — Арсений возвращается ко мне и смотрит. Он просто смотрит-смотрит-смотрит… так злится. Нет, не просто злится, он в ярости! Это очень тяжело выдерживать, если честно. Так он на меня никогда не смотрел, но дальше все становится хуже.

Резко отстранившись, он отходит на пару шагов, трет себя по груди. Мечется. Ходит из стороны в сторону, чтобы успокоиться, а сам на меня продолжает глядеть — и там все есть: ненависть, сожаление, неверие.

«Как ты могла так поступить?» — вот что означает этот взгляд, и лучше бы он на меня орал, чем смотрел так.

«Ты же сам меня бросил…» — отвечаю я молча.

Сама накручиваю куртку на пальцы и борюсь с болью, которая разливается в груди.

Снова сдавливает горло. Снова глаза наполняются слезами.

Думаешь, что я хотела этого?! Так?! Рожать ребенка втайне?! Заставлять всех вокруг врать?! И мою маму, и твою…

Тете Нине я рассказала, когда уже лежала в больнице. Она приехала сразу — так стыдно было… думаю, что всю гадливость моего поступка сгладило появление внука. Мальчика весом в почти четыре килограмма. Моего маленького Мишутки-Михаила.

И, боже… если бы вы его только видели… как же он похож на Арсения… Я каждый день с чувством вины прожила, глядя в глаза нашего ребенка. Они точь-в-точь были глазами его отца, только смотрели с любовью, а не так, как он сейчас на меня смотрит…

Резко развернувшись, Арсений быстрым шагом идет к машине. Он больше ничего не говорит, даже не пытается. Но не сбегает. Это не побег. Думаю, что сейчас он себя настолько плохо контролирует, что поступает единственно верно — уходит от меня. Как можно дальше.

Илья рядом устало вздыхает, потом на меня смотрит и… я жду, что увижу в нем осуждение? А он мне мягко улыбается и кивает.

— Я поговорю с ним, малая. Все будет нормально.

Если честно, я ожидала другого. Знаю, что Илья Иру ненавидел в свое время за то, что она сделала. Почему тогда ко мне иначе? Я же поступила хуже…

Возможно, когда-нибудь я получу ответ на этот вопрос? Нет, я точно его получу, просто не сейчас.

Быстро вытираю слезы, смотрю на маму. Оказалось, они все тоже вскочили. На низком старте защищать… готовы были. Мну руки и дергаю плечами, мол, чего вы ожидали? Другого? Я вот нет.

Бред с «изменой», с Ирой — все меркнет на фоне того, что я натворила. Несмотря на то, как рвет изнутри до сих пор — это все равно неважно будто.

Мне надо было сказать.

Я должна была сказать!

Все это время ловко удавалось оправдываться, что он сам меня отпустил. Что он сам выбрал ее, а не меня! Он за мной не поехал! Если бы ему было нужно — он бы приехал, но нет! Он продолжил жить своей жизнью! У него новая жизнь!

А, знаете, что на самом деле было? Я просто боялась услышать, что действительно не нужна ему. Боялась, что он скажет: я буду помогать тебе деньгами, но у меня другие планы, малая, прости. Кажется, я бы сдохла, если бы это услышала…

Помню, как говорила, что от Вадима приняла бы такой поворот событий. Мол, лучше бы он не предложение мне сделал, а это сказал — было бы куда лучше. Но Арсений всегда был «другим делом», и его безразличие разрушило бы меня до основания. Я знаю. Вон же стою. Ни жива ни мертва. С огромной дырой там, где было сердце. С осколками, которыми пропиталась моя душа…

Машина резко срывается в ночь. Мне остается только смотреть на задние ее габариты…

— Сонь, все будет хорошо, — шепчет на ухо тетя Нина, обнимая меня за плечи и поворачивая к дому, — Ему нужно время. Но все будет хорошо, вот увидишь… Он вернется.

Я знаю, что он вернется. Экзекуция только набирает обороты. Наказание еще не приведено в действие. А приговор уже вынесен...