7. «Замирает»

Соня

Ну, собственного, как обещанного жди три года, так и «мечтать не вредно». Все сбывается ровно наоборот, а тебе остается только смириться.

Серьезно. Я действительно верила, что он свалит? Потому что это верх глупости — еще чего! Когда я зашла в дом и переоделась, этот козел тут же появился в прихожей вместе со Степаном Михайловичем.

Нет, наверно, стоит быть благодарной, да? Я же вижу, что он говорит с ним о чем-то серьезном, и догадываюсь, что «что-то серьезное» касается меня, но… черт! Стоит ему резко поднять глаза и сразу же выискать ими меня в толпе "нас всех" в гостиной, как тут же начинает скручивать где-то в районе живота.

Аж затошнило.

Я резко прячусь, ведь смотреть на него — даже не с солнцем можно сравнить, а с настоящими, лихими виражами американских горок! Меня натурально ведет и подташнивает. Голова кружится. Возможно, от недосыпа и постоянной тревоги? Нет, все-таки из-за него. Ситуация в машине ложится мне на плечи еще одним грузом, и другое тянет с силой к земле похлеще гравитации. Я же чувствую, как он пялится, всем телом напрягаюсь — на руках у меня наш ребенок, а я даже не знаю! Успел ли он его подержать? Познакомиться?

Осмеливаюсь взглянуть.

Арсений действительно сидит точно напротив меня на стуле. И да, он смотрит. На Мишу. Не мигая. Малыш еще, конечно же, ничего не понимает. Он лопочет что-то, пальцы в каше плескает и смеется. Миша уже в том возрасте, когда самому хочется потрогать еду, взаимодействовать, что-то куда-то запихнуть и обязательно испачкаться. Это его любимое. Он растет самым настоящим сорванцом, по словам тети Нины, весь в отца. Это греет и одновременно пугает, если честно. Пугало, точнее. Теперь я трясусь из-за реакции Блока.

Ее нет и одновременно она громче любых криков: Арсений просто застыл, как статуя. Глаз с ребенка не сводит. Напрягся. Вон вцепился в край стола. О чем он думает сейчас? Вообще без понятия. И эта пауза… она пугает до жути…

Бросаю взгляд на тетю Нину, которая тоже настороженно наблюдает за развитием ситуации. Мягко мне кивает. Не знаю, злится ли она на меня за то, во что я впутала ее, но, по крайней мере, сейчас этого не видно. В отличие от собственного сына, она не торопится точить вила, за что огромное спасибо, конечно.

Но с ним то что делать?

Я ведь абсолютно не знаю, с какой стороны подступиться к этому… ужасному мужчине. Его реакцию хрен просчитаешь! Он может одновременно стать заинтересованным, а может просто вскочить и свалить. Взрывной, импульсивный баклан! И испуганная, маленькая сонька. Вот кем я себя сейчас чувствую — загнанной в ловушку мышкой. Безумно хочу, чтобы он сделал хоть что-то, сука! Но и молюсь, чтобы вот так дальше сидел и не приближался.

Что со мной не так?

Ладно, это вопрос скорее риторический.

Может быть, немного философский, но совершенно точно я подумаю об этом как-нибудь на досуге. Да вообще о многом! Забавно, но о маньяке я вспоминаю в последнюю очередь. Блок, как и тогда, резко перекрыл своей персоной абсолютно каждую мою тревогу, стянув внимание на себя.

Наверно, спасибо тебе за это? Как и с моим разводом, ты не понимаешь, что сильно облегчаешь мне жизнь. С какой-то стороны...

С другой, разумеется, усложняешь до состояния высшей математики, которую я ненавижу.

Боже, все так резко навалилось…

Прикрываю глаза.

Дыши, Соня. Просто дыши. Я знаю, что тебе сложно думать в критических ситуациях, знаю, но… постарайся. Просто…

— Сень, а ну-ка… пересядь! — командует мама, поднимаясь со своего места рядом со мной, — Я с Ниной хочу поболтать. А ты и здесь пригодишься…

Смотрю на нее мельком и слегка улыбаюсь.

Снова ты меня спасаешь, мамуль…

Да и он не противится. То ли слишком шокирован, то ли действительно совсем не против сесть рядом. Молча встает и обходит стол, пропускает маму. Та бросает на меня короткий взгляд, подмигивает и уходит — и вот мы рядом.

У меня замирает дыхание.

Что ты будешь делать?

Арсений присаживается. Я замечаю, что краем глаза он продолжает «держать» ребенка. Тот уже забыл о каше, теперь грызет единственным зубом банан, а потом вдруг поднимает на него глазки.

Господи. У меня душа вся поджимается, и я даже вперед подаюсь. Мне так страшно, что из-за моей ошибки он его обидит. Или обидит, просто потому что меня никогда не любил… и ему дела нет до сына. Такое ведь тоже может быть! Он все еще может сказать мне: «плачу деньги и гуляй», я это понимаю. Сейчас совершенно не готова это слышать, не готова об этом даже думать! Но обещаю, что найду время на принятие, а пока…

Просто не дышу.

Кажется, все остальные тоже застыли. Ждут, что же будет дальше? Даже Лера замирает. Она ничего не понимает, конечно же, но смотрит пристально, будто понимает все.

Боже-е-е! Да сделай ты хоть что-нибудь! Меня заставил болтаться в этом подвешенном состоянии, когда ты не знаешь, что у тебя в башке, так хоть ребенка нашего не подвешивай! Умоляю…

Арсений тихо усмехается и протягивает ребенку ладонь. Миша старательно выкладывает на него недожёванный банан, успевший стать больше даже пюре, и я снова пугаюсь. Вдруг Арсению будет неприятно? Это же "липко". Хорошо, малыш отвлекается на Леру, которая дает ему свой кусочек огурца. Миша любит огурцы. Вообще, он все любит — как говорит тетя Нина, это тоже в отца. Арсений никогда не был привередливым.

С благодарностью смотрю на дочку, мягко ей улыбаюсь, а потом на Марусю, которая поддерживает меня, а заодно отвлекает Леру раскраской в своем планшете.

Беру салфетку. Аккуратно забираю кашеобразный банан с ладони Арсения, хмурюсь и тихо шепчу.

— Прости, он любит… пачкаться и пачкать.

Наши пальцы соприкасаются в моменте, и это такой удар тока… господи. Как же давно я этого не ощущала.

Резко поднимаю глаза на шумный выдох Блока.

Ты тоже это почувствовал?

Но ответ на вопрос растворяется — Арсений снова бесится. Он дергает руку совсем слегка, чтобы не напугать ребенка и не привлекать к нам и без того больше внимания, потом низко, угрожающе рычит.

— Прекрати.

У меня все внутри так и срывается в бездну.

Я медленно опускаю кулак с салфеткой, смотрю вниз. Чувствую, как начинает трястись подбородок, как глаза мокнут, и не могу заставить себя собраться.

Миша сразу начинает капризничать. Он чувствует смену моего настроения, крутит головкой, а потом и вовсе обнимает меня и начинает плакать.

Приходится покинуть гостиную. Я ухожу на кухню. Там удается успокоиться, выровнять дыхание, а еще достаточно быстро заинтересовать Мишу. Я показываю ему забавные магнитики на холодильнике, и ему особенно сильно нравится тот, что похож на булочку.

— Да-а-а… — шепчу на ушко, — Это булочка. Кекс.

Конечно, он еще не говорит. Только иногда «ба» и «ма», а в основном издает звуки и указывает пальчиком, но все равно пытается за мной повторить. Чем сейчас и занимается, когда за спиной раздается тихое.

— Ты делаешь это специально?

Резко поворачиваюсь.

Арсений снова стоит на пороге, прижавшись плечом к дверному косяку. Смотрит. Пристально настолько, чтобы срисовать мои слезы и хмыкнуть.

Делает шаг навстречу, прикрывая за собой дверь.

— Твои слезы его нервируют.

Очень хочется… вот взять и плюнуть ему в лицо! Понимаете?! Просто, сука, взять и плюнуть!

Кто меня доводит до слез?! Теперь ясна одна из причин, почему я была категорически против того, чтобы его посвящали?! Он же не в состоянии себя сдерживать! Эгоистичный ублюдок! Сам еще ребенок! Доводил бы меня во время беременности и после! Еще молоко бы пропало… оно по итогу все равно пропало, конечно, из-за нападения, но… черт возьми! Так бы вообще ничего не было!

Фыркаю.

— Необязательно так со мной разговаривать, если…

— А как мне с тобой разговаривать?

Говорит тихо, чтобы снова не пугать ребенка. Но Миша просто не умеет пока считывать интонации, а я знаю все его интонации наизусть. Помню каждый удар голосом, помню, как он звучит в абсолютно всех его состояниях! Поэтому знаю, что даже сейчас он — психует. Сволочь!

— Ты даже сейчас это делаешь! Ты не тормозишь из-за Миши и…

— Потому что я злюсь!

— И это важнее, чем он?! — дергаю головой, глядя Арсению в глаза, — Ты не можешь подождать, да? Тебе неймется?

Открывает рот и хочет, я же вижу! Хочет! Что-то сказать, но… вау! Не говорит. Закрывает его, дуется, правда, как рыба фугу. Еще и такой же ядовитый. Только дотронься — тебе каюк. Но он молчит… и это радует.

Мне, по крайней мере, дается хоть какая-то надежда.

Я снова смотрю на Мишу, улыбаюсь ему, потом бросаю взгляд на Арсения. И замечаю это… как восторженно он позволяет себе сейчас, наедине, смотреть на нашего ребенка. Даже в кои-то веки поступиться своими интересами! Вы посмотрите…

Ладно, Сонь, стоп. Он смог, и ты должна. Ему же читаешь нотацию, значит, тоже можешь побыть взрослой ради ребенка.

Тихо предлагаю.

— Ты можешь подойти ближе, он тебя не укусит.

— Не хочу… чтобы он волновался.

Бросаю на него хмурый взгляд. В смысле?!

— Я же чужой, — проскакивает немного яда, но Арсений снова берет себя в руки и выдыхает, — Могу его напугать.

— Он не боится, как ты видишь.

— А если заплачет?

— Как-нибудь справлюсь, — тихо усмехаюсь и делаю сама первый шаг, Арсений делает второй.

Через мгновение мы оказываемся почти рядом. Нас разделяет всего сантиметров двадцать, а он смотрит на Мишу… так… как я всегда мечтала, чтобы смотрел мой мужчина на наших детей.

С любовью.

Арсений слегка поднимает руку, чтобы коснуться малыша, но почти сразу опускает ее. Не решается, и тогда я тихо предлагаю.

— Хочешь… его подержать?

— О нет, нет, нет, — мотает головой и по-детски пучит глаза, даже отступает, — Ни за что! Он маленький. Слишком. Я… вдруг сделаю что-то не так? Или больно? Я не… нет. Не-а. Пусть лучше у тебя будет. Так надежней.

— Неужели Арсений Блок чего-то боится? — позволяю себе усмешку и тут же ловлю его взгляд.

Незлой. Ироничный скорее, вторящий моему. А потом шепот, от которого у меня мурашки по телу бегут…

— Арсений Блок много чего боится, малышка. Например, что он не успеет надрать одну наглую задницу.

— До того, как до нее доберется маньяк?

Выходит невпопад немного, но мне правда страшно. Ничего не прошло и не забыто: я теснее прижимаю ребенка к себе, смотрю на Блока в поисках ответа, а, если честно, спасательного круга. Потому что, если говорить совсем откровенно, я просто в ужасе.

Арсений считывает это сразу, делает на нас маленький шаг, чтобы оказаться вплотную, а потом снова рычит. Только теперь незлобно, а серьезно и бескомпромиссно:

— Сначала ему придется пройти через меня, Соня, а это, поверь, не так просто.

— Я не…

— Никто тебя не тронет, — перебивает твердо и хлестко, жестко, — Я этого не допущу. Никогда. Как бы ни было… между нами… Я всегда буду тебя защищать. Ты слышишь? Всегда.

Я знаю, что это не перемирие. Это даже не шаг к нему по большому счету, потому что дальше будет много чего бесячего. Мы еще столкнемся рогами… Будет много скандалов, криков и упреков — я знаю; но в этот момент все отходит на второй план.

Я ему верю.

Даже не так. Я ему доверяюсь, провожу рукой по спинке сына, а потом беру его ладонь и кладу туда же.

Арсений опять застывает. Это заставляет меня улыбнуться и прошептать.

— Ну же, отомри. Это твой сын, а не граната.

Чувствую, как на кончике его языка рождается пара ядовитых эпитетов в мою сторону, но на этот раз не боюсь их; улыбаюсь.

— Хочешь что-то сказать?

Хмыкает.

— Я очень многое хочу тебе сказать, Соня. И я скажу. Не думай, что все кончено, и тебе просто так сойдёт это с рук…

Ты ничуть не изменился, Арсений Блок.

И я рада, что это так.

Без тебя мир бы стал тусклее определенно. Здоровее, возможно, но точно не таким ярким и взрывным. Бросаю на него хитрый взгляд, облизываю нижнюю губу, чтобы сдержать смешок, и даю ему понять:

«Я знаю, сколько дерьма ты мечтаешь вылить мне на голову. Как жалко, что не можешь сделать этого прямо сейчас, да?»

А он отвечает мне словно:

«Поверь мне, его очень много. И знаешь что, малыш? Еще не вечер…»

Ну и пусть. На пару мгновений на этой кухне, где мы стоим так близко, где я прижимаю его руку к спине нашего сына и обнимаю его своей — спокойно. Пусть за окном готовятся тяжелые снаряды, но в моменте все замирает.