Глава 14. Самый…
В ту ночь я проснулась крепко привязанной к кровати.
Голая, открытая, с опухшими от слёз глазами, я не сразу сориентировалась, где нахожусь и почему не могу нормально пошевелиться.
Я ослепла?.. Нет. Всё дело в царящей вокруг кромешной темноте.
— Слав, — сдавленно захрипела, одновременно пытаясь вспомнить последние события…
— На, — суёт мне в руку тысячу рублей. — Разменяй по пятьсот. — И выходит из детской. Я испуганно бросаю взгляд на мирно посапывающих детей — полуторагодовалого Никитку и двухмесячного Зорю. С облегчением выдыхаю: слава Богу, не проснулись.
Выхожу следом за мужем и мягко прикрываю за собой дверь.
— Славик, ты же знаешь, что у меня нет денег, — догоняя, шепчу ему как можно тише, чтобы не разбудить только-только заснувших сыновей.
Резко развернувшись, он наклоняется, хватает мой подбородок, до боли впиваясь пальцами, и шипит прямо в лицо:
— И что? Где хочешь, там и меняй. — Тут же с силой отпихивает, заставляя меня отшатнуться и поморщиться от неприятных ощущений. Полы халата распахиваются, оголяя мою грудь. Невольно стягиваю их, прячась от голодного взгляда мужа, и внутренне сжимаюсь.
От бездонной пропасти накопленных обид горло стискивает спазм. Жестокий. Мучительный.
— Где я сейчас разменяю, Славик? Ночь. Все спят, — выдавливаю.
— Не разменяешь, я не дам спать детям, — издевательски усмехается. — Так что давай, беги к своей суке-подружке, — заводится муж. — Буди её, — хлопает меня по щеке ладонью. Моргаю, перед глазами пляшут чёрные точки. — Это ведь она тебя надоумила подать на развод? Она?! — повышает голос, снова нависая надо мной.
Втягиваю голову в плечи, чувствуя, как глаза наливаются горячими, обжигающими слезами.
— Ты что, Славик, я не подавала… — обрываюсь на полуслове, замечая, как он звереет на глазах. Господи, как он узнал?! Я ведь на следующий день забрала заявление! — Славик, не кричи, я тебя прошу, — умоляю. — Зоря с Никиткой только уснули, — слёзы текут и текут. Я срываюсь с места. — Я сейчас разменяю. Сейчас-сейчас. Только не кричи, — бормочу себе под нос, нисколько не сомневаясь, что муж всё слышит.
Выхожу из квартиры. На площадке прохладно и неуютно, но я не останавливаюсь, бесшумно, как мышка, чтобы в очередной раз не опозориться перед соседями — стыдно, спускаюсь на этаж ниже, к Леночке.
Легонько стучу в дверь. Несколько бесконечных секунд мне никто не открывает, из квартиры не доносится ни звука, отчего у меня внутри всё холодеет: ведь подруги может попросту не быть дома…
Стучу ещё — немного громче, но всё так же с опаской, чтоб не наделать слишком много шума. За дверью слышится шорох.
— Кто там? — сонным голосом спрашивает Лена и затихает, по-видимому, припадая к глазку. А я уже готова разреветься в голос.
— Карина? — удивлённо восклицает подруга и широко распахивает дверь.
Один миг, и я в прихожей, а в следующий — уже висну на её шее. И реву. Реву. Реву. Не могу успокоиться. Руки дрожат, из груди вырываются надрывные всхлипы. Я вою от своей слабости. От отчаянья. От горькой обиды на Славу. Больше не могу. Устала. Нет сил больше терпеть его болезненную опеку и контроль… это бесчеловечное отношение, унижение, сотни хлёстких слов, всегда безошибочно попадающих точно в цель.
За что? Что я делаю не так? И когда всё изменилось?..
Как могло случиться, что я даже не заметила, как «забота» и «любовь» мужа переросли в жёсткие запреты и наказания?.. В какой именно момент тёплые мужские руки вдруг похолодели, а родные губы стали грубыми… и чужими?.. И самое главное… куда исчез тот взгляд… полный любви и нежности, что так пленил меня в студенческие годы?
Пока я лихорадочно стискиваю майку подруги, она без остановки гладит меня по голове, словно маленькую девочку.
— Лен, я так больше не могу-у-у… — протяжно, дрожащими губами.
— Тварь. Какая же он — тварь. Я сейчас этой гниде… — намереваясь меня отстранить, но я вцепилась в неё мёртвой хваткой.
— Нет! Пожалуйста, не ходи! Он… он… — заикаясь от испуга. — Он разбудит мальчиков. Пусть спят. Я их еле уложила. Зоря очень неспокойный, а у Никитки так и держится температура. Клыки режутся, — отодвигаясь от подруги. — Пожалуйста, разменяй мне тысячу, — вспоминаю, наконец, зачем пришла и трясущейся рукой протягиваю банкноту, — по пятьсот рублей.
— Сейчас, — забирая, отвечает на автомате, и её глаза расширяются от внезапной догадки. — Это он тебя заставил, да? Да кто ж такого ублюдка только породил! — Лена уходит, а я обессилено опускаюсь на пуфик в коридоре и утыкаюсь невидящим взглядом в стену. — Этот мудак над тобой издевается, Карин! — кричит из комнаты и, выйдя, продолжает тише: — Понимает, что тебе некуда идти. Что ты без денег и очень зависишь от него. Особенно сейчас — после родов. Чувствует, что боишься потерять детей.
Я отстранённо киваю, мыслями находясь сейчас совсем в другом месте.
— Я побегу, Леночка, — поднимаюсь, хлюпнув носом. Судорожно вздыхаю. — Там… Я боюсь, как бы он чего… Господи, что я несу… Ведь он их отец…
— Это не отец, Карин, это — мразота.
— Лен, прости меня. Прости, что я тебя среди ночи… вот так вот… разбудила, — вытираю мокрые щёки. — Тебе завтра в больницу на дежурство?
— Да, — она щурится, всматриваясь в моё лицо. — Тебе тоже нужно поспать… — Вот зачем она это сказала? Мои веки мгновенно тяжелеют. Я страшно хочу спать. Постоянно. — А ещё тебе нужна работа, Карин. Тогда у тебя и деньги будут, и возможность поя́вится от него уйти. Не боясь, что он отнимет детей. Ты же хотела организовывать свадьбы. Вот и попробуй! Уверена, у тебя всё получится. Только этому не вздумай говорить! Надо по-тихому, чтобы он ничего не знал. У нас медсестра одна замуж выходит. Я завтра ей предложу.
Подруга порывисто меня обнимает на прощание.
— Спокойной ночи, — шепчу ей в ухо сквозь слёзы, ещё даже не подозревая, что для меня эта ночь станет самой бесконечной в жизни…
Вернувшись, я тихонько вхожу в квартиру.
— Разменяла? — совершенно равнодушно.
— Да, — отдаю ему деньги.
— Это что? Ты совсем тупая? Я сказал разменять по сотне.
— Нет, Слав, — качаю я головой, — ты сказал, по пятьсот, — боязливо смотрю ему в глаза.
— Ты не только тупая, но ещё и глухая. Значит, иди теперь и меняй эти пятихатки, — развернувшись ко мне спиной, направляется в детскую. — А я пока покурю на балконе.
— Славик, не надо! — встревоженно. — Дым потянется в комнату…
— Тогда шевели своей задницей и быстрее возвращайся.
Я бегом кидаюсь обратно к Лене и через минуту уже передаю мужу десять банкнот.
— Я знаешь, что подумал… Наверное, всё же стоило разменять по пятьдесят… — глумится он. — Ладно, — снисходительно, — пошли. А то забегалась уже. Не хочу трахать тряпичную куклу.
Весь последующий час я, наотрез отказавшись от близости с мужем, сижу в туалете. Он требует, чтобы я вышла, затем снова грозится разбудить детей и даже в итоге обещает, что не будет меня сегодня трогать, но я… жутко боюсь. До трясучки. И до отвращения не хочу секса. Чувствую, что после родов ещё не готова. Рано. Не хочу. Будет больно.
— Тебе же хуже, — цедит сквозь зубы и грохает по двери ногой. А я молюсь, чтобы дети не проснулись.
Чувствуя, что начинаю засыпать сидя на унитазе, я решаюсь выйти. В коридоре прислушиваюсь к негромкому храпу Славы и, быстро приняв душ, кормлю Зорю. И только после этого проскальзываю в нашу с мужем спальню и аккуратно ложусь на край кровати, чтобы хоть чуть-чуть поспать…
От воспоминаний к горлу подкатил ком, глаза привычно защипало.
Выходило, что Слава притворился спящим, а на самом деле всё это время…
Страх… Настоящий животный страх буквально хлынул по венам… В висках надсадно заколотилось.
В густом мраке спальни я буквально кожей почувствовала обжигающий, словно лёд, взгляд мужа… Он беспокойно скользил по моему голому телу, будоража каждую клеточку, каждый волосок…
Я отчаянно задёргала скованными конечностями, выгнулась, пытаясь высвободиться, но ничего не получилось.
Вспышка яркого света, и я зажмурилась, привыкая… Заморгала и тотчас натолкнулась на… глухую стену — так Слава на меня ещё никогда не смотрел… Стеклянным, почти неживым взглядом.
— Слав… Зачем ты меня привязал? — пропищала, бегло осматривая своё тело: мои запястья и щиколотки были охвачены широкими лентами… Розовыми и голубыми… Теми, что остались с нашей свадьбы.
Неожиданно он подскочил со стула, резким движением стянул футболку, боксеры.
— Не надо… Прошу тебя… — беспомощно зашептала, уставившись на его возбуждённый член. — Пожалуйста…
Он набросился на меня, как изголодавшийся дикий зверь на свою жертву. Я задохнулась… от тяжести мужского тела… от накрывшей меня паники… Из груди в один миг вышибло весь воздух.
— Я не хочу… не хочу… не хочу… — замотала головой, затрепыхалась в путах.
…убежать от его прикосновений…
…увернуться от жёстких губ…
…не чувствовать его безжалостных пальцев, впивающихся в кожу так, словно он яростно желал набить на ней татуировки. Выжечь личное клеймо…
Противно… мерзко… жутко.
Он ничего не слышал… Всё бесполезно…
Мощный толчок… чудовищная невыносимая боль… и будто росчерком когтей по сердцу… Грудную клетку разорвало от сдавленного воя.
Я вязла… С каждым его неумолимым рывком он перекраивал меня под себя, а я погружалась всё глубже и глубже…
Он брал меня так, как ему хотелось… и сколько… А я терпела. Сжав зубы, надрывно стонала, захлёбывалась слезами и всё терпела. Ради тишины. Ради детей.
Я приняла его дикость… Ведь у меня не существовало право выбора… Меня лишили права голоса.
И в какой-то момент я перестала что-либо чувствовать… Вроде ещё живая, но где-то очень-очень далеко…
… Замученная его пытками… униженная… потерянная… я выгорела в ту ночь дотла…
— Я хочу, чтобы ты была послушной девочкой, — развязывая мои намученные руки… безвольные ноги… — Ну, не обижайся. Что ты, как маленькая? — прилёг рядом, подтянул к себе спиной. — Ты сама виновата. Я просил тебя по-хорошему. Это всё для твоего же блага…
…А потом он шептал мне всякие мерзости… И не разрешал сходить в душ… После всего, что… И тогда я долго лежала без сна, дожидаясь, когда он уснёт… Чтобы улизнуть в ванную и до рассвета стоять под горячими струями. Пока голова не закружится, а кожа на подушечках пальцев не превратится в жёваную бумагу.
В ту ночь он своими собственными руками окончательно разрушил ту едва уловимую, хрупкую грань между здравым рассудком и безумием… Сумел убедить, что тело, которое всего день назад, казалось, принадлежало только мне — теперь не только моё… В любой момент он может подойти и воспользоваться им по своему усмотрению…
Он — мой самый близкий и родной мужчина. Единственный…
Тот, кому доверяла. На кого полагалась.
Кого любила…
Больше я никогда ему не отказывала.