Глава 8

Внешнее её благополучие длилось недолго. Разлад в её сознании продолжался. Она корила себя за распущенность, раскаивалась, что уроки, полученные жизнью, так её ничему и не научили. В итоге расплачиваться пришлось не только муками совести, но и здоровьем. Пришлось посетить кабинет врача-венеролога, пройти лечение.

Пришлось вернуться на завод, однако из-за подорванного здоровья, злоупотребления алкоголем выдержать восемь часов, стоя у станка, было очень сложно. Сейчас она остро чувствовала своё одиночество, лишившись любви, нежности, тепла, сочувствия. Возможно, здесь свою роль сыграли гены или слабые внутренние силы, отсутствие воли, жизненной твёрдости, которые оказали недобрую услугу; только уж очень быстро у Шурки зависимость от спиртного стала опасной болезнью, что вылилось, трансформировалось в нарушение трудовой дисциплины.

На заводе с такими нарушениями не мирились. Сначала вызвали на собеседование, указывали, давали выговоры, предупреждения, наконец последовало увольнение.

Самое худшее, что Шурка не только нарушала трудовую дисциплину, в нетрезвом состоянии она забывала забрать из детского сада Верочку. Несколько раз ребёнок после шести часов оставался в саду, и тогда в общежитие Веру приводила воспитательница, оставляла её под присмотром Симы.

Соседка пробовала серьёзно поговорить с Шуркой, но она не могла вынести осуждающего взгляда Симы.

— Не надо, Сима, — Шурка смотрела в пол. — Я пыталась все исправить. Не получается. Буду стараться, но ничего не обещаю.

В конце концов Шурку предупредили, что Верочку заберут в детский приют, если она не одумается, не возьмётся за ум.

Однажды утром, проснувшись, Шурка заметила, что в комнате Веры нет. Бросилась к Симе, соседка сообщила — никто ребёнка из сада вчера не приводил. Побежала в садик, и там ей сказали: Веру положили в больницу на обследование, чтобы потом перевести в приют.

Через день её вызвали в райисполком, и там объяснили о сущности закона, который защищает права ребёнка. А также сказали, что нужно сделать, чтобы изменить ситуацию, вернуть дочку домой.

Шурке уже не было стыдно. Была ненависть к тем, кто отнял у неё самое дорогое. Не пить она не могла.

— А разве там, в приюте, ей лучше будет? Да, я пью, но я просплюсь и пожалею свою девочку. А там кому она нужна? — спорила она с непреклонной начальницей из райисполкома, что занималась вопросами опеки.

Первоначальный срок нахождения Верочки в приюте длился полгода. Всё это время социальные службы контролировали образ жизни Шурки, проводили соответствующую воспитательную работу, оказывали психологическую помощь. Она же должна была устроиться на работу, возмещать государству деньги за нахождение дочери в приюте.

Найти в себе моральные силы, чтобы остановиться, Шурка не могла. Своё одиночество переживала болезненно, казалось, грусть наполнила всё её существо, её измучила бессонница. Одевшись в самое лучшее, что осталось от когда-то шикарного гардероба, она шла на биржу или на предприятие, в самые разные организации, где могли быть свободные рабочие места. Её принимали в кабинетах, разговаривали, расспрашивали, но только открывали трудовую книжку, читали последние записи — и от былой приветливости руководителей ничего не оставалось.

Наконец один из руководителей благосклонно сказал:

— Могу дать один совет — обратиться туда, где вас могут взять: в контору ЖЭСа.

В гнетущем состоянии она вернулась домой. От решительности, которая появлялась у неё утром, до вечера не оставалось и следа. Тоска угнетала, единственный выход избавиться от плохого настроения был ей известен. Однако в кошельке не было денег даже на бутылку водки, покупала бутылку дешёвого вина, которые пили пьянчуги и забулдыги. А ещё совсем недавно она сама смотрела на них с презрением.

Вскоре продавать стало нечего. Шурка познакомилась с теми, кто с утра ошивался у магазина в слабой надежде, что приятели и друзья по несчастью, неожиданно «разбогатев», поделятся с ближними. Тут, как ни странно, существовала своя особенная взаимовыручка.

Вечерами Шурка бродила в поисках пустых бутылок, навещала те места, где обычно собиралась молодёжь, заглядывала под кусты, проверяла ящики для мусора, контейнеры.

Несколько раз, просыпаясь, в паническом ужасе она видела в своей постели совсем незнакомых мужчин, вид их напоминал запущенных бомжей с опухшими лицами, всклокоченными волосами. В редкие минуты трезвости она думала о той грани, за которой начинается деградация. Со службы опеки приходили редко. Заглядывали в пустой холодильник, составляли акты о нарушении и несоблюдении санитарных норм, неумело пытались устыдить, разбудить её совесть, человеческое достоинство. Она возмущалась, стала нервной и раздражительный, не верила в искренние намерения этих людей, что, по её мнению, приходили, чтобы написать для начальства никому не нужные бумаги, создать видимость заботы о детях.

Шурка не заметила, как пролетели эти полгода. Туман затемнённого алкоголем рассудка затмил многое в её памяти. Иногда покупала фрукты, сладости, ехала в приют к Верочке. Двухлетняя дочь вспоминала её, искренне радовалась при встрече, плакала при расставании. Детский плач разрывал и без того её больную от разлуки душу. Постепенно поездки становились всё реже, Шурке казалось — визиты только расстраивают дочь, оканчиваются стрессами.

Сначала и Сима часто заходила к соседке.

— Ну нельзя же так, — пыталась она достучаться до сознания женщины, помочь выйти из тупика. — У тебя вся жизнь впереди, ты подумай про своё здоровье, душу, про ребёнка подумай.

— Ну нет у меня такой силы, как у тебя, слабая я, словно трава при дороге. Растоптали меня, не могу никак подняться, все, кто мимо проходит, ещё больше к земле хотят меня примять, придавить. Ты только одна осталась, от кого доброе слово можно услышать. Мне уже никто и ничто не поможет.

Потом уже и Сима перестала заходить, при встрече делала вид, что куда-то торопится, отводила взгляд, словно не хотела видеть, в кого превращается соседка.

Однажды в дверь тихонько постучали. В комнату вошла Сима, её вид был такой, словно она сама виновата в таком состоянии Шурки.

— Тут тебе письмо просили передать, — она подала тонкий заклеенный конверт.

— Это насчёт лишения родительских прав, — разорвала конверт и прочитала Шурка узкую полоску белой бумаги.

— И ты об этом так спокойно говоришь? — лицо женщины вдруг изменилось до неузнаваемости.

— А что я сделаю? Там, наверху, уже давно лишили… Лишили меня самого последнего, что есть у меня, того, чем можно ещё уколоть.

— Да разве ты мать? — в голосе было столько злости, гнева, что Шурка содрогнулась. — И не перекладывай свою вину на кого-то. Сама виновата, — выкрикнула Серафима.

— Не я. Гены. Родители пили… Сложно бороться с ними… С генами. Против того, что заложено предками.

— Не говори глупости. Нужно бороться хотя бы с твоими невидимыми генами, нужно приложить усилие, что-то делать, не быть былинкой, травой при дороге. Руки, ноги целые, не калека, есть человек, которому ты нужна. А ты его предаёшь…

Шурка расплакалась. Всё сказанное — чистая правда. Только никогда не видела она такой соседку… Плакала навзрыд, слезы душили её, Сима её не успокаивала.

На заседании суда Шурка не чувствовала ни унижения, ни стыда, ни зависти к тем людям, у которых судьба сложилась удачно. Они смотрели на Шурку с плохо скрытым презрением, кто с безразличием, кто с интересом. С какой-то отстранённостью следила Шурка за событиями в зале суда, порой плохо слышала и не всё понимала из приготовленных к заседанию речей, что были адресованы только ей. Директор приюта, пышных форм женщина, с очень модной причёской, сделанной специально накануне в парикмахерской, с массивной золотой цепью на шее, перстнем на полноватых ухоженных руках, с агрессивным видом рассказывала о грехах Шурки. Врач-нарколог констатировала тот факт, что обвиняемая прошла только консультацию, а курс лечения от алкогольной зависимости пройти отказалась, потому что не хочет признать такую зависимость.

И только воспитательница группы, куда ходила в детский сад Верочка, заикнулась о том, что не всегда Шурка была такой, как её тут обрисовали, однако судья её остановил.

— Мы тут собрались обсудить не то, какой она была раньше, нас интересует сегодняшняя ситуация, чтобы правильно, согласно закону, определить дальнейшую судьбу ребёнка.

Для Шурки в решении суда не было ничего неожиданного. Последняя фраза вызвала у неё наибольший интерес: она касалась возвращения родительских прав.

Потом все быстро, торопясь, покидали зал, только Шурка никуда не торопилась; не отводя глаз, следила за судьёй, который серьёзно, с чрезмерной обеспокоенностью и старанием складывал бумаги на столе. Она хотела спросить: как можно вернуть Веру, что для этого нужно сделать?

Судья в ответ окинул её оценивающим взглядом, достал из кармана носовой платок, протёр свои очки, словно не верил своим глазам. Случай, что человек, который дошёл в своём падении до последней грани и смог повернуть назад, был, как он знал, чрезвычайно редким, поэтому судья не скрывал своего удивления.

— О чём вы раньше думали? — с осуждением сверлил женщину своими прищуренными глазами.

— Значит, вы не можете ответить на мой вопрос, — пряча обиду на несправедливость, с твёрдостью в голосе спросила Шурка.

— Зайдите в кабинет по коридору сразу направо, спросите Валентину Сергеевну. Она вам всё объяснит, — последнее он бросил уже на ходу.