ГЛАВА 5

Сегодня с утра у нас случилось ЧП: после вчерашних разговоров с близкими двое солдат из взвода решили дезертировать. Женщина с Тауина и и парень с Сарды. Причем они сделали это не так, как поступают дезертиры на Земле, тайно сбежав, а то и тупо прихватив с собой оружие, а вполне цивилизованно, предварительно доложив о своем решении мне.

И вот мы с сержантом Заноем сидим у меня в закутке на стульях и ошеломленно смотрим на эту парочку.

— Да, я знаю, что меня ждет поражение в классах. Но у меня жена беременна двойней, как выяснилось после моего ухода в армию, — сказал сардовец, — Когда она родит, мне повысят класс до второго. А с этим уже можно жить и думать о перспективах.

— А я показала мужу свое тело, он увидел синяки и то, что на моем животе появляются кубики мышц и сказал, что я себя уродую. Что ему будет проще вытянуть жену с первого класса, чем вытерпеть то, во что я превращаюсь.

Заной смотрел на дезертиров с презрением.

— Мотивация, — выплюнул он, — Вы даже еще не видели войну.

— Влада, — обратилась я к женщине, чья причина ухода показалась мне менее значительной, — Ты записалась добровольцем, чтобы повысить свой класс. Для чего тебе это было нужно?

— Чтобы сравняться с мужем, — тихо ответила она.

— Твой уход сейчас будет означать провал всей твоей жизни. Ты никогда больше не сравняешься с мужем, даже если твой класс будет выше его. Потому что он тебя подавлял раньше и подавляет сейчас, и ты готова сдаться ему с потрохами, только из-за его слов о твоей временной внешности. Но когда война закончится и нагрузка на твое тело — тоже, оно станет таким, как ты захочешь. Когда ты решила записаться добровольцем — как отреагировал твой муж?

— Он был недоволен, — ответила Влада, — но мы с ним поссорились перед этим, и поэтому я решила настоять на своем.

— А теперь, получается, он настоял на своем в вашей продолжившейся ссоре. И теперь так будет всегда. Твоя голова всю жизнь будет опущенной, Влада. А когда твои бывшие сослуживцы здесь победят и вернутся домой высококлассовыми героями, ты при встрече будешь опускать голову еще ниже.

— Я… — отступила на шаг Влада, — Возможно, я поторопилась… просто на эмоциях, муж сперва был так ласков в разговоре со мной, а потом вдруг увидел мое тело и…

— Иди, подумай еще, — кивнула я.

Я посмотрела на оставшегося парня мне не захотелось копаться в его личных чувствах. Достав четвертак, я вызвала Васю и задала вопрос, ответ на который уже знала, еще с тех пор, когда услышала приказ о моей собственной мобилизации:

— Что ожидает солдат воюющей армии Зинтага, если они захотят покинуть армию, помимо поражения в классе?

— Их ждет военный трибунал Зинтага, — ответила Вася, — наказание за дезертирство в военное время — смертная казнь.

Сардовец стоял бледный.

— Но как же так? — спросил он.

— Если тебя это утешит, ты сейчас по большому счету ничем не отличаешься от мобилизованных Зинтага и от меня. Но оказавшись в нежелательной для нас ситуации, мы приняли свою судьбу и решили научиться воевать так, чтобы выжить, победить и вернуться. И у тебя тоже нет другого пути.

— Значит нам, едрена мать, надо лучше воевать? — усмехнулся сардовец.

— Вот именно.

Когда он ушел, я, по уже доброй традиции, разлила нам с Заноем коньяк по стаканчикам.

— Не равняй их с обычными дезертирами, — попросила я, — они просто по-другому воспитаны.

— А все-таки не хватает им этой вашей мотивации, чтобы воевать, — ехидно сказал Заной, и, разом проглотив налитый коньяк, добавил, — Идеологического воспитания не хватает, вот что.

Наверное, он был прав. После этого я построила взвод и толкнула речь:

— Вы все записались добровольцами в воюющую армию Зинтага не из идейных соображений. Вами двигало желание повысить свой класс. До такой степени двигало, что вы решились даже рисковать своей жизнью. Но независимо от причин, по которым вы оказались здесь, покинуть армию вы сможете только в случаях, если вы умрете и если вы победите в войне. И помните, что мы воюем не просто за свой интерес, как наемники, которых может нанять любая из воюющих сторон. Мы — солдаты, воюющие на стороне содружества цивилизованных миров Вселенной, и идет война за его идеалы. Здесь, на Зингтаге, мы представляем свои миры — Сарду и Тауин. Хотим мы этого, или не хотим, но это так. По нашему поведению здесь обычные зинтагцы будут судить о людях наших миров. Мы не имеем права не оправдать их надежд. Мы не имеем права подвести наши собственные родные миры и уронить их в глазах развивающегося Зинтага. И поливая Зинтаг своим потом, а в дальнейшем, возможно, и кровью, мы делаем эту землю тоже своей. Это — наша земля, которую хочет захватить враг, чтобы вернуть ее к временам отсталости и изоляции от Вселенной. Но враг обречен на поражение. Мы — выскоцивилизованные и образованные люди, и должны сознавать, что историческая правда — за нами. Что та страна Зинтага, за которую мы пришли воевать, стремится к лучшему для всех людей, открыть для них новые горизонты Вселенной и передовые достижения научно-технической мысли. Тогда как враг желает только одного — собственной власти над отсталым и послушным народом — и для этого он сейчас кидает свой народ в горнило захватнической войны.

И, уже хрипя надсаженным голосом, я подняла сжатую в кулак руку и закончила свою речь провозглашением самой идеологической фразы, которую знала:

— Наше дело правое, победа будет за нами.

Никакого "ура" или его аналога взвод в едином порыве не закричал. И, дружно похватав снарягу, в атаку на "оло дуоло" не бросился. Более того, я даже не увидела отблеска фанатизма в глазах солдат, которым чуток проникся сержант Заной от моих слов. Зато в выражениях их лиц было согласие со мной, во всех без исключения. Ну такие вот они, цивилизованные люди, не очень-то им мозги промоешь идеологическим воспитанием, они все оценивают самостоятельно. И, знаете, что? Лично я бы поставила это на самое первое место среди всех достижений цивилизации обитаемой Вселенной.

А у меня лично по итогам моей пламенной речуги было два результата: сел голос и подрос индекс общественной полезности, показатель которого, достигая определенного порога, повышает класс социальной значимости.

В связи с посаженным голосом в дальнейшем я была выуждена изъясняться жестами. Например, фразу "пора идти в столовую" я изображала так: постукивала по запятью, где раньше носила часики, потом двумя пальчиками изображала ножки идущего человечка, а потом словно бы держала ложку и с энтузиазмом метала ею в рот пищу. А то, что человек грустит, я показывала так: щепоткой одной руки "брала" словно бы катящиеся из глаз слезки и "складывала" их в подставленную лодочкой ладонь другой руки. Ну ведь логично же. Наверняка вы бы тоже именно так показывали на моем месте. Но надо мной почему-то смеялись, когда думали, что я этого не замечаю. Раз так, поменьше буду употреблять жестов. Отомщу словами, когда голос снова появится. Шутка. Раньше отомстила — в наряд на уборку территории отправила, шепнув сержанту, что надо. А чтоб знали.

"Оло дуоло" мы теперь проходили по два раза до обеда. Да, было очень тяжело, но по крайней мере уже отсутствовал психологический шок и появлялась привычка. Заной даже стал засекать время нашего прохода, подстегивая нас улучшать этот показатель.

Вчера Пульха обратилась ко мне с неожиданной просьбой — проверить на время ее прохождение ясельного "оло дуоло". А потом она счастливо попискивала, когда выяснилось, что ее время почти сравнялось с лучшим временем прохождения наших солдат до того, как мы перешли на трудную полосу. Я поздравила ее похлопыванием по спине и показала жест "окей", который ее почему-то смутил.

Перед ужином мы тренировались на стрельбище с различными видами оружия. Но сегодня тренировку на стрельбище отменили — по лагерю разнеслась весть о том, что к нам едет инспекция высокого военного начальства.

Всех военнослужащих собрали на площади перед штабом с борделем, и взобравшийся на возвышение Ринкс, поминутно вытирая лысину платком, велел привести в порядок территорию и казармы.

— Никаких луж быть не должно. — вещал майор, — Трава должна быть зеленой, а деревья побеленными. Одежда на солдатах — чистая. Помещения в казармах — блестеть. Туалеты — не вонять. В борделе… не напиваться. По лагерю передвигаться только строем, как инопланетяне. Всем отрядам разучить строевые песни, как у инопланетян. Инспекция может приехать уже завтра.

Ой, что тут началось. Повсеместное вычерпывание воды из луж мусорными совочками. Побелка деревьев, столбов и почему-то перил на крыльце борделя. Покраска травы зеленой краской. Этой же краской ввиду ее вышибающей слезы вонючести красили туалеты, чтобы перебить запах от них. К нашему сержанту обращались представители других отрядов с просьбой списать слова нашей песни, чем Заной явно гордился. Словом, лагерь превратился в один большой муравейник. Кроме нашего взвода. Просто ни луж, ни деревьев возле нашей казармы не было, а чистота и отсутствие вони — были, стараниями наших высокоцивилизованных солдат. И еще они, как это принято у домов знатных родов, регулярно подстригали травку, поэтому она возле нашей казармы и без покраски была зелененькой. Форма на нас тоже была чистой, и тренировать построение и песню, сами понимаете, надобности нам не было. В общем, мы на следующий день, как всегда, спокойно удалились на "оло дуоло", а там про инспекцию, понятно дело, даже и не вспоминали. Зато она вспоминала о нас.

Оказалось, что эта инспекция как раз и прибыла по нашу душу — после подключения к инфополю и появления у союзника Васи, интерес к инопланетянам в обществе Зинтага сильно возрос, и тут вспомнили о двух отделениях добровольцев, готовящихся воевать за них. Поэтому приехавший генерал сотоварищи, прибыв в лагерь, тут же отправились к нам в казарму. А там кроме дневального никого и не было. Паренек-сардовец, увидев генерала, понял одно — перед ним офицер. Но кто он по знанию, парень определить не мог, потому что единственные офицерские погоны, которые он видел, были мои. И тогда он вытянулся по стойке смирно и доложился по всей форме:

— Взвод добровольцев Тауина и Сарды в настоящее время проходит воинские учения, господин трижды лейтенант.

— Почему ты так меня назвал? — нахмурившись, спросил генерал.

— Ваши знаки на погонах в три раза крупнее, чем у нашей госпожи лейтенанта.

Все сопровождавшие, в том числе потеющий Ринкс, в страхе замерли. И тут генерал начал хохотать, громко и раскатисто. Заржали и все остальные.

— Значит, военные учения? — отсмеявшись, спросил генерал, — Хорошо. Завтра с утра проведем смотр всего лагеря на военную готовность. Командир лучшего взвода будет награжден знаком отличия, и весь взвод тоже будет отмечен.

Обо всем об этом я узнала после доклада дневального. Говорить я толком еще не могла, да и устала тогда, поэтому и не разузнала у Заноя как следует, что это будет за смотр, понадеявшись, что мы уже готовы к любым испытаниям. Не зря же у меня пресс стал покрываться намеками на кирпичики мышц, как и у Влады?

Перед сном опять был сеанс связи с мужем, который уже собирался выезжать ко мне. И я с интересом спросила Клиффорда:

— А ты не испугаешься физически сильной жены?

— Ну если я вдруг испугаюсь, ты ведь знаешь, как меня утешить, — улыбнулся он.

Мы все еще не догадывались, что следующий день принесет нашему взводу значительные изменения в судьбе.