ГЛАВА 13

Меня повысили в звании. Теперь я капитан армии Зинтага, и могу командовать целой ротой. Но роту мне пока не дали, да я и не стремлюсь. Аппек прекрасно понимает, что мой путь в войска был, скажем так, нестандартным, и я не училась командовать по правилам, принятым на Зинтаге и вообще в любой армии. Поэтому со мной по — прежнему мой инопланетянский добровольческий взвод, ставший уже родным, особенно после высвобождения меня из плена, да наш шушпанцер с его неизменным водителем-механиком Толяном.

Короткий отдых, который нам дали после этого, взвод в основном посвятил общению с родными — почти все отмечали очередные награды и повышение класса общественной значимости. Я тоже отметила вместе со всеми Айнэнэнаями, где Клиффорд и я сидели за праздничным столом невесомыми голограммами. Отмечали оба наших пятых класса с мужем.

Я спросила Эмму, как в роду Семушей отреагировали на фильм, где так ярко блеснула Пульха.

Эмма, словно витая в неизвестных никому сферах, наподобие внутренностей мухи цеце, сосредоточила на мне взгляд своих близкопосаженных глаз, а потом сказала:

— По-моему, папа с мамой были немного напуганы.

И тут Эмма хихикнула. Впервые, на моей памяти.

— Ты повзрослела, Таисия, — сказала Миранда, скрипнув пару раз для порядка, — у тебя взгляд изменился.

— Ты права, Миранда, — вздохнула я, — Когда ощущаешь свою смерть, стоящую прямо за плечом, и видишь смерть других, а еще сама пытаешься убить людей, взрослеешь просто стремительно. Я долго пыталась избежать этого, но у войны свои законы…

— Надеюсь, ума у тебя тоже прибавилось, — съязвил Дэниел.

— Даже не сомневайся, дядя, — усмехнулась я, — Теперь у тебя вообще нет шансов на внутрисемейную победу.

— Тебе, смотрю, в удовольствие все ломать и рушить, — с досадой ответил Дэниел.

— А ты чем руководствовался, когда родного брата из дома выдавливал? — завелась я.

Я хотела продолжить очередной колкостью, но увидев, как помрачнели другие — Миранда, Кен и даже Клиффорд, сказала:

— Простите. У нас праздник, все-таки…

— Да что ты, у тебя уже традиция — превращать семейный праздник в скандал, — не остановился Дэниел, — Когда получишь шестой класс, я, пожалуй, пропущу торжество.

— Не надо, Дэниел, а то не узнаешь, что для тебя в итоге все сложится совсем не плохо. Ты прав, я поумнела и у меня есть кое-какие мысли о будущем нашего рода. Не буду пока открывать секрет, подожду окончания войны на Зинтаге. Но тебе должно понравиться. Всем вам должно понравиться.

А мысли у меня и правда были интересные, и я уже обсудила их с Клиффордом. Теперь он думает. Вы помните мою идеологическую речь, которую я однажды толкнула перед взводом? Я тогда поэтично вещала, что поливая эту землю своим потом и кровью, мы делаем ее своей. Так вот — теперь я прочувствовала все это на практике. А главное, меня здесь любят и уважают, практически всем миром. И моего мужа тоже.

Для Тауина я являюсь скорее чем-то забавным — приемышем из отсталого мира Земля, тот приемыш однажды показал отвагу и добился некоторой известности. Но эта известность была не того характера, который уважается старейшими родами Тауина. Там больше ценят респектабельность, ученость и древность. Древность крови многих поколений — респектабельных и ученых. А во мне от Айнэнэнаев одна только фамилия. Ни крови, ни учености, ни даже простой работы в научных заведениях торсионников.

Для Зинтага — иное дело. Тут я — чуть ли не знамя. И моя фамилия не только принимается как принадлежность к известному на все миры роду ученых. Мой личный авторитет родился и вырос здесь постепенно, с нуля и до масштабов целого мира. И Клиффорда любят и уважают здесь не столько за фамилию, сколько за то, что он сделал и продолжает делать для Зинтага.

Вы не представляете, сколько мы с ним получили мешков бумажных писем и маленьких подарков. Люди так сочувствовали мне, увидев меня в плену, обреченную на казнь, так переживали, так восхищались моей стойкостью и тем, что я на пороге гибели больше всего волновалась о них, а не о себе лично.

Это я о том, за что я и получила свое звание капитана — за сведения о готовящейся угрозе применения ядерного оружия. Как только люди узнали об этом — а узнали они почти одновременно со мной, ненависть к вражеской военной власти перешла все пределы. Этим гадам не удалось подать эту новость первыми и преподнести как свою победу. Во мнении всего человечества они теперь останутся моральными уродами и проигравшими, даже если взорвут свою бомбу, а не только будут ею угрожать.

Эм… Простите, я не закончила ту мысль, что так старательно развивала до этого, про Айнэнэнайскую принадлежность и Зинтаг с Тауином. Вы наверняка уже поняли, к чему я клоню. К тому, чтобы осесть на Зинтаге. Но не просто так, как отросток рода Айнэнэнай, без главенства. Я предложила нам с мужем стать основоположниками нового рода, Айнэнэнай-Зинтагских.

— У меня на Родине в старину тоже были такие случаи, — сказала я Клиффорду, — и порой такие новые рода, сохранив принадлежность к старому роду, становились более известными, чем первоначальные.

А что, не так, что ли? У многих на слуху фамилии Бонч-Бруевич, Сухово-Кобылин, Бестужев-Рюмин, Захарьев-Юрьев… Грум-Гржимайло, наконец. А кто помнит про Бонча, Кобылина, Рюмина, Юрьева, Грума? Разве что историки да составители генеалогических древ. Ну, может еще эрудиты какие-нибудь, к которым я лично не отношусь.

Мое предложение заставило Клиффорда не только задуматься. Но и смеяться:

— Тася, ты ведь мечтала о муже с благозвучной фамилией, помнишь? Тебе ведь моя фамилия долго не нравилась. А теперь ты и вовсе хочешь ее усложнить, и для произношения, и для написания. Вошла во вкус?

— Когда фамилия на слуху, она уже его не режет. — надулась я.

— Ладно, — сказал Клиффорд, — до конца войны будем думать, а там и решать.

Это он правильно сказал, конечно. До победы еще дожить надо. Особенно мне. Тот плен здорово дал понять, как просто мной манипулировать, используя мои слабости. А зависимость от шопинга по скидочно-бонусным акциям — моя слабость. И что-то я уже не хочу ее иметь. Если так вспомнить, эта зависимость принесла мне в жизни немало хлопот и неприятностей. Может, поискать удовольствия в чем-то другом?

Но долго предаваться самокопанию мне не дали. Наш отдых закончился, и генерал Аппек призвал меня к себе в штаб для получения новой задачи.

— Мы не смогли выяснить доподлинно, где находится ядерная бомба, — сказал он мне, — Генерал Белони просто не владеет нужной информацией. Однако кое-что мы все-таки узнали. Первое. Бомба у них одна. Второе. Генералы Фодрич и Марной находятся, скорее всего, на одном из островов неподалеку от восточного побережья материка. Это крупный остров, там есть укрепленный форт, база и убежище. Возможно, из-за пленения Белони генералы покинули остров. Но сделать это быстро и перенести все построенное и оборудование оттуда они не могли. И еще. Возможно, пусковая шахта ядерной бомбы находится тоже там. Необходимо пробраться на этот остров и захватить его. Но первая и главная задача — найти и обезвредить бомбу, или убедиться, что там ее нет.

— Вы хотите, чтобы все это сделал наш взвод? — задумчиво спросила я.

Аппек вдруг начал смеяться.

— Капитан, а если б я сказал, что надо достать Луну с неба, и приказал это вашему взводу, вы бы так и приняли это задание, с таким же вопросом?

Я насуплено молчала. Не надо меня носом тыкать в мое незнание канонов стратегии, мне это и так известно.

— Но в одном вы правы, — продолжил генерал, — Это территория врага, и большое соединение войск туда направлять нельзя. Поэтому вам будут помогать. Самолет доставит вас ближе к границе материка, морские силы помогут добраться до острова. Кроме того, для этой операции вам в подмогу и под ваше личное командование межмировым содружеством выслан лучший отряд выпускников космодесантного училища.

— Курсанты? — с сомнением спросила я.

Ну вот, опять меня нагружают высокоцивилизованными людьми, не нюхавшими пороху.

— Выпускники. Лучшие. Обученные по лучшим методикам. Десантники.

— Тогда ладно, — согласилась я и неприлично швыркнула носом.

Простыла немного — осень довольно прохладная здесь по вечерам. Вот что он опять смеется, этот генерал?

Мы ехали в шушпанцере на военный аэродром и я, подсвечивая себе фонариком, занималась раскопками. Брала ведь я согревающие стельки, точно брала. И где они в этом бездонном рюкзаке? Под руку чего только не попадалось, уже по нескольку раз. Но не стельки. Пришлось мне выйти на площадку под люком и опрокинуть рюкзак, вытряхивая из него все. Вы не поверите — содержимое рюкзака усеяло всю площадку, и не в один слой. Солдаты с интересом смотрели на меня. И на вещи. И я тоже светила фонариком и смотрела на вещи. Так в жизни бы не угадала, что это — шмотки воюющего офицера. Осторожно потянула за какую-то блестяшку, выглядывающую из-под плюшевого медвежонка, который мне пришел с первой бандеролью от сострадательных граждан Зинтага. За блестяшкой что-то долго потянулось, а потом резко придвинулось. Оказалось — это были женские подтяжки, которые я покупала еще на Земле и которые мне ни разу не пригодились. К другому концу подтяжек прицепился пушистый утенок, которого я получила со второй бандеролью от граждан Зинтага. Там вон еще заяц… А вот и не угадали, он не из третьей бандероли. В третьей был другой медвежонок, маленький, который из моей бальной туфли выглядывает.

Я резко вскинула голову и посмотрела на Фея Суржика. Он сидел с каменной физией и остановившимся взглядом смотрел в пространство перед собой. И другие солдаты сидели с точно такими же лицами. Никто в наряд не хочет. Но я же слышала, что кто-то хрюкнул от смеха.

Я подошла к Толяну, который единственный был вне подозрений по делу о хрюканье над своим капитаном.

— У тебя нет, случайно, лишнего мешка, сумки или пакета? — спросила я водителя, — я оставлю тут кое-какие свои вещи до возвращения.

Хозяйственный наш Толян вытащил из-под своего сиденья мешок с какими-то инструментами, освободил его и дал мне. Я вернулась на площадку и покидала в мешок все ненужное. А все нужное аккуратно сложила обратно в рюкзак, который стал меньше втрое. Мешок пристроила под свое сиденье, которое было рядом с водителем, а рюкзак — рядом. Откинулась на спинку с чувством удовлетворения от наведенного порядка. Что-то продолжало меня беспокоить, и я стала продумывать месть за хрюканье и выбирать, кого назначить виновным. Вспомнила — один солдат сидел с закрытыми глазами, якобы спал. Притворялся наверняка. Я довольно швыркнула носом и тут меня осенило: простуда. Стельки. Точно помню, я их видела, когда собирала и укладывала вещи. Вот только куда именно я их положила — в рюкзак или в мешок? Попыталась думать логически. В мешок я засунула то, что мне пока не пригождалось. Значит, стельки должны быть там. С другой стороны, они все таки были причислены мной к военной экипировке, значит, я должна была положить их в рюкзак. Я потихоньку, ни на кого не глядя, как бы в рассеянности, взяла стоящий рядом рюкзак и положила его себе на колени. Посидела так, словно мне ничего и не надо, а потом, якобы случайно, расстегнула его и ненароком сунула туда руку. Потом медленно и тихонько продвинула ее поглубже. В шушпанцере стояла тишина. Мертвая. Никто не смеялся, не болтал, не храпел и не двигался. Я, незаметно двигая рукой, стала перебирать лежащие там вещи. Когда я перебрала их по шестому кругу, поняла — эти клятые стельки все-таки в мешке. Поставила рюкзак на место. Ногой начала потихоньку выпихивать мешок из-под сиденья. Когда он вылез почти наполовину, я громко сказала:

— Ой, мы что, по лесочку едем?

Так я решила отвлечь внимание солдат, чтобы они посмотрели в окошки, а сама тем временем быстро нагнулась и вытащила мешок. Но там все было мягкое на ощупь, точно такое же, как стельки. И вот как я их отличу не глядя, от пушистых утят с медвежатами? Я решила посветить внутрь фонариком. Так, а где фонарик? Он же был у меня в руках, когда я еще в первый раз в рюкзаке рылась. В общем, плюнула я на конспирацию и пошла с мешком под люк. Все больше сатанея, я вытрясла из мешка все содержимое и услышала смех. Нет, не смех. Ржач. И ржали все до единого, даже водитель. Толян остановил машину, а все солдаты сами отправились в наряд — похватали тряпки, налили в ведро из канистры воду и стали выбираться из люка. После этого на площадке, освещаемой широким лучом из открытого люка, я почти сразу нашла стельки. Сначала одну, потом, когда уже почти все сложила обратно в мешок, вторую. И фонарик нашелся — все это время он был у меня в кармане. А мои солдаты мыли шушпанцер и продолжали ржать. Даже Пульха, заливаясь тоненьким смехом, намывала подкрылки над колесами.

Ну вот. Сразу бы так. А то притворялись передо мной зачем-то. Тут же все свои.