ГЛАВА 19

Мы попросили поваров сварить всем супчик, и с продуктами не скупиться — все равно подразделение тут скоро будет расформировано. Кушали, наконец, как приличные люди — за столами, предварительно помывшись. Наши войска, я надеялась, скоро прибудут, а пока мы просто ждали и отдыхали, заняв одну казарму. Во второй жили пленные солдаты и офицеры, и мы за ними даже не следили — так, присматривали просто, велев вести себя тихо и прилично, в столовую ходить по расписанию как обычно. Думаю, тот отряд, который вышел из форта на наши поиски, тоже нашел себе пристанище и пропитание — в конце концов, на острове есть целое укомплектованное убежище. Все оружие бывших защитников форта мы заперли в подвале в одном месте, а магазины с патронами к нему — в другом месте.

Старшина Д-17 подсела ко мне за офицерский столик, когда я уже попивала компот, сыто и расслабленно откинувшись на спинку стула.

— Спасибо, Таисия, — сказала она, — ты знаешь, за что.

Было непривычно, что она обратилась так вот, не по званию, но мне понравилось. Видимо, эти дни совместных планирований, военных операций, и, особенно, операции "репка" нас сблизили.

— Тася, — улыбнулась ей я, принимая такое сближение.

— Тася… Так тебя называют родные на Тауине?

— Кто как. Бабка моего мужа и его дядя с женами — полным именем, Таисия. Муж и его родители, а еще сын дяди — Тася.

— С женами? — переспросила старшина.

— Ну да, — не поняла я ее удивления, — обычное дело на Тауине. Была одна жена, захотелось ему прибавить себе голосов в семье — женился еще раз, на ученой женщине с четвертым классом, и ребенка сразу ей заделал.

— Как мне противны эти семейные споры с перетягиванием голосов и классов, ты бы знала, Тася. Я из-за этого и ушла в училище, чтобы не участвовать и не видеть все это — своих родителей, погруженных только в науку, и на каждом семейном сборище главный вопрос — у кого какой класс и кто когда получит следующий.

— Да, понимаю. На моей родине на Земле один человек сказал, что люди тут хорошие, только квартирный вопрос их испортил. Наверное, в содружестве о многих семьях можно сказать то же самое, только про классы.

— Да нет, дело не в классах, а в обычае решать споры в зависимости от них.

— Тоже верно, — согласилась я, — но мне приходится играть по этим правилам. Я должна думать о будущем и хочу, чтобы главенство в роду и родовой дом достались моему свекру, Стивену.

— А он сам этого хочет? — улыбнулась старшина.

— Хочет. Его жена, видишь ли, очнулась от спячки, поняла вдруг, что она любит мужа, а он несчастен из-за того, что она ему не помогала и их выдавили из родового гнезда. Она даже затеяла операцию по устройству для своего сына второго брака. Но я тут воспрепятствовала.

Д-17 покачала головой:

— Да, дела у вас там творятся…

Мои добровольцы дружно изнывали от желания пообщаться с родными и близкими и скорее встретиться с ними, курсанты уже собрались возвращаться с отчетами об успешном прохождении практики, а пока мы отдыхали и вспоминали о мирной жизни и связанных с ней проблемах, в мире происходили другие значительные события. Об одном из них я расскажу вам со слов других людей, чьи рассказы услышала позднее, но сделаю это сейчас, потому что происходит оно именно в тот момент, пока мы со старшиной тут компотиком забавляемся.

В селе Рядно близ большого города Ориж, жили по соседству два закадычных друга, Фоск и Дормил. Дружили они хоть и не с детства, но крепко, ибо дружбу их скрепляло общее дело и его результат — крепчайший самогон. Гнали они этот самогон в сарае, расположенном на границе между их участками, стоял там у них большой самогонный аппарат и хранился запас продукта. А рецепты продукта у каждого из друзей были свои, как и вкусовые предпочтения — Фоск любил исключительно смородиновый вкус и настаивал самогон на листьях и ягодах смородины, а Дормил предпочитал экспериментировать, и его бутылки с продуктом различались по вкусу, цвету и запаху. В тот день, о котором идет речь, Фоск не выдержал и высказал другу, что от этих бутылей с разноцветным пойлом у него уже в глазах рябит, а такого хорошего вкуса, как у его смородинового, все равно нет. Значит и мешать в самогон всякую бурду — только портить. Дормила очень обидела речь друга, и он возразил, что пить всю жизнь один и тот же самогон — это все равно что только с одной бабой всю жизнь спать, а других и не видеть никогда. Эти слова случайно услышала проходящая мимо жена Дормила и подняла, не побоюсь этого слова, хай. Среди прочего она сообщила, что ее муж — кобель, который ни одной бабы в селе не пропустил. Это, в свою очередь, обидело Фоска, его жену, а потом и всех остальных сельчан, сбежавшихся на скандал, будто у них других дел не было. Каждый стал припоминать, кто на чью жену в селе поглядывал, и советовать друг другу на себя лучше посмотреть да за своим мужем следить, который, как всем известно… Кое-кто за соседские чубы с бородами тут начал хвататься. Дормил уж и не рад был, что случился форменный карамболь, и пытался объяснить всем, что виноват во всем Фоск, которому его самогон не понравился. Но люди не вняли: рассудить спор о вкусе самогона — дело, конечно, нужное, но оно потерпит, пока тут кой-какие другие вопросы не прояснятся. Ор возле сарая стоял такой, что громкий свист с неба раздухарившиеся мужики и бабы даже не сразу и услышали. А когда услышали, было уже поздно. Огромное металлическое бревно рухнуло со всей силы прямо на сарай и разнесло его в щепки, уйдя после этого под землю почти полностью. Само собой, от самогонного аппарата и всего запаса конечного продукта ничего не осталось.

Однако, рассказывают, что одна бутыль чудом уцелела в этом сельском апокалипсисе. Говорят это в тех случаях, когда выставляют на стол самогонку — мол, та самая, Рядновская, на смородине, такая крепкая, что уцелела даже от удара ядерной бомбы, удалось достать по счастливому случаю. Или не на смородине, а еще на чем-то, я слышала и видела разные варианты. Но я думаю, что врут они все. Потому что если там и уцелело хоть что-то, то это что-то мгновенно сплотившиеся общим несчастьем сельчане тут же и приголубили.

Первым на Корень прибыл корабль с военными — солдатами и офицерами, среди которых самым старшим был генерал Аппек. Сначала солдаты с корабля рассыпались по территории, прилегающей к пристани, потом генерал сотоварищи последовал в форт, где мы уже приветливо распахнули ворота, а солдаты и офицеры стали совершать обход острова и расстановку своих постов. Но я уже в это не вникала. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить, думала я. Как бы не так. На пути Аппека внезапно образовалась какая-то женщина и кинулась ему в ноги. Оказалось, это — вдова генерала Марноя, которая, ни много, ни мало, обвинила меня в том, что я лично убила ее мужа, хотя, как всем известно, могла только парализовать. Этой своей убежденностью генеральша, как самая авторитетная тут дама, заразила весь обитавший на Корне истеблишмент. Генерал обещал вдовице со всем разобраться.

Я доложила Аппеку подробности всей операции, вернее, трех отдельных, а если считать подлодку — то и четырех. Генерал попросил изложить все письменно — момент исторический, а инсинуации уже пошли, так что без официальных бумаг не обойтись. Сижу, пишу вот. И думаю — а не буду-ка я писать в докладе последние слова Марноя полностью. А то, действительно, момент исторический, генерал может показаться кому-то героем, а там, глядишь, какие-нибудь отморозки начнут его копировать. В общем, подкорректировала я местную историю, не включив в доклад слова генерала о том, что он уходит непокоренным. Обойдется этот фанатик массовой гибели людей.

Между тем, генеральша не унималась и грозила подключить все свои многочисленные связи, дойти до руководства содружества, чтобы "кровавая Айнэнэнай" получила по заслугам. Военные, конечно, эту дуру всерьез не воспринимали. Но люди, они такие люди… Мое доброе имя спас один из плененных офицеров-штабистов. Оказалось, во время боя он не был парализован, а только притворился, увидев, что остался один против всего нашего взвода с последним патроном в пистолете. Прилег он возле двери в кабинет генерала, куда я вошла, не закрыв за собой дверь, и слышал весь разговор. И не только слышал, но и запомнил, и подробно его изложил. В его рассказе, правда, имелась фраза, которую я вычеркнула из истории, но пусть она лишь останется одной из легенд, которых, конечно, будет ходить множество. Наши с ним версии, изложенные, так сказать, с разных сторон, дополнились документальным исследованием "места преступления". Так что Марноиха угомонилась. Перенаправила свою энергию на спасение семейных накоплений.

А я узнала, что запросто могла погибнуть тогда, после самоубийства генерала. Меня мог застрелить тот притворщик-офицер, когда я расслабилась, и еще оказалось, что этот маньяк Марной заминировал свой сейф и письменный стол. Хорошо, что он, как говорят любители черного юмора, "пораскинул мозгами", и я поспешила оставить его кабинет. Иначе, мало ли, может, захотела бы глянуть в его бумаги. Вряд ли, конечно, но — мало ли. А так к его кабинету сначала приступили военные исследователи-криминалисты, они были знатоками своего дела и наличие мин заранее предполагали. Обезвредили, разумеется.

Со вторым кораблем прибыли еще солдаты, офицеры и главные люди государства, за которое мы воевали — принимать капитуляцию. А знаете, кто от врага подписал акт о безоговорочной капитуляции? Наш известный мастер на все руки — полковник Гленьки. Легендарная личность… в силу не зависящих от него обстоятельств. Уж не знаю, ругался ли он там матом, я при этом славном событии не присутствовала. Никого старше полковника не нашлось — остальные генералы были либо мертвы, либо в бегах, либо задолго до этого пленены, как мой похититель генерал Белони.

И только после подписания этого акта об окончании войны сообщили официально всему народу Зинтага. Я примерно представляю, что творилось сейчас на материке. А может, и нет. Может, как и тут у нас, все было почти спокойно. Да, радостно, но без ликования. Просто "победа" как процесс, оказалась для нас растянутой во времени. Я сидела в столовой и мысленно философствовала на эту тему. Вот снимут потом кино про войну и покажут финальные кадры — взмывают две синие ракеты над фортом и сразу начинается салюты во всех городах, люди обнимаются, пляшут и радуются. Примерно как в наших старых фильмах — вот знамя над Рейхстагом и вот — салют в Москве. И туда, в этот фильм, не войдут ни наш наваристый супчик после этих ракет, ни компот в компании с Д-17 во время ожидания кораблей, ни мой рапорт генералу Аппеку, ни козни Марноихи, ни многое другое.

Зато Аппек порадовал меня известием, что с третьим кораблем сюда вот-вот прибудут научные работники, в частности, чтобы подключать здесь Васю, таким образом завершая охват доступа к инфополю всех земель Зинтага. И среди них, конечно, будет мой муж Клиффорд.

И вот эта новость заставила меня возликовать. Как заполошная я помчалась приводить себя в порядок — менять одежду и наводить красоту. А потом вышла на пристань и ждала там, приплясывая от нетерпения. Как же я по нему соскучилась. Когда он, такой улыбающийся, такой красивый, такой родной, спускался по сходням, у меня ноги вдруг ослабели и я только стояла и смотрела на него.

— Клиииффорд. — раздался над пристанью женский крик.

И знаете, что? Вы наверняка удивитесь, но это был не мой крик. Из-за моего плеча метнулась девичья фигурка в зеленой форме, подбежала к моему мужу и повисла у него на шее. А он… А Клиффорд обнимал сержанта Д-17, кружил и целовал в лицо.

Я вот не пойму, это что такое сейчас происходит? Наобнимавшись и нацеловавшись, эта сладкая парочка подошла ко мне.

— Тася. Родная, познакомься, это — моя сестра.

— Дэ… Дебра?

Пять с плюсом и медаль на грудь тому из вас, кто помнил со времени моего первого рассказа о том, что у Клиффорда есть сестра, которая учится в космодесантном училище.