ГЛАВА 11. Пена на волнах

На берегу их дожидался Граф, прохаживался возле запряженной парой коляски. Он обнял Эдина:

— Ну, здравствуй, мальчик. Как дела?

Не отчитывал его, не сердился. У Эдина защипало в глазах.

— Граф… простите, я такого не хотел. И не надо было платить, я бы все равно сбежал…

— Не сомневаюсь, — Граф улыбался. — Надеюсь, ты достаточно интересно провел время?

— О… да, пожалуй.

— Вот видишь. Рад за тебя. Только, прошу, больше никаких неожиданностей. Хорошо?

И все.

А «Морская дева» уже показала им корму, и, подняв все паруса, уходила прочь, в море. А лодочник вытаскивал лодку на песок. И — никого вокруг.

Усаживаясь в коляску, господин Эйри со смешком сказал Графу.

— Не поверите, милорд, кто капитан. Это сын покойного Илдена Кая. Я до сих пор храню его непогашенные векселя тысяч на десять серебром, надо было бы учесть их при выплате этого вознаграждения.

Граф вежливо улыбнулся.

— Сочувствую, мой друг. Возможность вручить должнику награду старыми векселями — такая же редкость, как солнечное затмение. Ему повезло.

В ответ тот лишь вздохнул:

— Предлагаю заехать на верфь, это по дороге. Новую шнекку собираются спускать через неделю, надо отдать кое-какие распоряжения.

— Почему бы нет, — согласился Граф, — Эдин, ты ведь еще не был на верфи? Хочешь сам придумать имя новому кораблю?

— Если можно… — того прямо в жар бросило.

Что ж, по воле Графа в жизни Эдина чудеса случались уже не раз. Дать имя кораблю он и не мечтал.

Дорога повернула, и из-за глухого кустарника показалась дюжина вооруженных всадников. У Эдина сердце екнуло, но Граф весело пояснил:

— Это наша охрана, мой дорогой. Достопочтенный господин Эйри наотрез отказался ехать сюда, имея под сиденьем столько солленов, без эскорта. А вон там, за мысом, стоит быстроходная шнекка — тоже на всякий случай.

— Я — сторонник разумной предосторожности, — благодушно проворчал достопочтенный.

— Безусловно, я тоже, — согласился Граф. — Правда, чаще я предпочитаю доверяться двум дамам, они отличные охранницы. Рекомендую: Осторожность и Неизвестность.

— А я, дорогой мой лорд Кан, давно уже не доверяю дамам. Их притирания, румяна, фальшивые локоны, побрякушки так голову заморочат, что и не поймешь сразу, что под ними. И окажутся вдруг Осторожность и Неизвестность Болтливостью и Продажностью…

На верфи терпко пахло свежей стружкой. Стоящая на стапеле шнекка казалось огромной, и уже совсем готовой, и какой-то странно голой — с неокрашенным корпусом, без парусов и такелажа. Корпус как раз красили, красной краской выше ватерлинии.

— Всего неделя, как обещает грандмастер, — озабоченно сказал Граф. — Но высохнет ли краска, вот в чем дело?

Господин Эйри куда-то отошел, Эдин с Графом остались относительно одни, на них не обращали внимания.

— Но тебе нравится? Красавица, правда? — Граф горделиво улыбнулся. — Мастеру Ненту удаются самые быстроходные шнекки. Эта будет вторая. Шнеккам полагается давать женские имена, ты ведь знаешь?

— Граф, но какое отношение эта шнекка имеет к вам?

— А, это просто. Мне принадлежит некоторая доля в капиталах торгового дома, которым уже много лет успешно управляет господин Эйри. Ты удивлен?

Да, конечно, Эдин был удивлен.

— Ты ведь понимаешь, конечно, — продолжал Граф, — у нас в Кандрии дворянину моего ранга заниматься торговлей неприлично. Пристойно иметь доходы с земель, обдирать арендаторов, обогащаться за счет военных трофеев и королевской благосклонности. А торговля — занятие низменное, удел торговцев, которые ни разу не дворяне. Их только можно налогами обкладывать, да побольше. Множество дворян в Кандрии влачат гордую бедность, но не станут заниматься тем, чем им не пристало. Так ведь?

Эдин кивнул.

— К тому же я родился не только в одной из знатнейших, но и в одной из самых богатых семей Кандрии. У меня все было. Поэтому когда я впервые вложил деньги в торговое предприятие, я сделал это больше из любопытства. И сразу получил прибыль. Не всем так везет. Многие просто теряют деньги. Тут надо действовать умеючи. Я разобрался уже потом.

— То есть, вы продолжали торговать, под чужим именем?..

— Именно так. Я был тогда молод, и мне нравилось не зависеть в расходах от семьи. Прошло много лет, я уже был министром, а мои торговые вложения здесь, в Гринзале, продолжали приносить небольшой доход, о котором я мог даже не помнить. Зато теперь, когда король Герейн забрал себе все имущество Верденов, которое только смог забрать, я не умру голодной смертью, и люди, которые мне доверились, тоже.

— Я понял, Граф, — сказал Эдин. — Я не ожидал, да. Но думаю, что это здорово.

— Знаешь, мои коммерческие способности неплохо послужили и Кандрии в мою бытность министром Юджина. Он совсем не желал вникать во многие вещи. Как и Герейн теперь не желает. И в результате, как до меня дошло, казна Кандрии уже оскудела на треть. И совсем не исключена война, а многие прямо жаждут ее в надежде обогатиться. А города ропщут, потому что налоги все поднимаются. Ты не замечал?

Эдин только пожал плечами. Может, и замечал. Но не слишком-то его это интересовало.

— Мальчик мой, на самом деле есть только один способ получить хороший урожай, — сказал с улыбкой Граф. — Надо удобрить поле, хорошо вспахать его, засеять лучшим зерном, и надеяться, что погода не подведет. Как ты понимаешь, я говорю не только о земледелии. Но оставим это пока. Как там с именем для нашей шнекки? Посмотри на нее и назови.

У Эдина на языке вертелось имя Аллиель. Но он сказал:

— Пусть будет Виолика. Можно?

Корабль будет красный. Мама часто носила красное, и большая красная шаль с кистями и синими узорами у нее тоже была, Эдин хорошо помнил эту шаль.

— Виолика. Очень хорошо. Мне нравится. Пусть будет Виолика, — согласился Граф.

Графа позвали, и он отошел, сказав Эдину:

— Подожди меня тут.

Эдин только порадовался этому — можно спокойно рассмотреть корабль.

Он будет красный до ватерлинии и черный ниже ее. Пушки поставят на верхней палубе, сколько — пять, шесть, больше? На «Золотой ракушке» было шесть. Он это уже потом заметил и сосчитал, когда покидал ее. Поначалу не замечал ничего…

Он испытывал к «Золотой ракушке» и ее капитану ровную такую, спокойную ненависть. А когда боцман Пятка сказал, что «Ракушка» затонула, ненависть разом схлынула, ее не стало. Осталось, как ни странно, сожаление. Чего, почему? Только не спрашивайте. Это было слишком неопределенно.

«Ракушку» затопил шлюп-торговец, одномачтовый кораблик, вооруженный всего двумя легкими пушками, а не шестью. Капитан Венд счел его легкой добычей… и подавился.

Интересно, как?

Эдин охотно бы посмотрел на это сражение, или пусть хотя бы рассказал кто. Как двумя пушками победить шесть?..

«Дева» не ходит под веслами, у нее только паруса. И борта выше, и пушечная палуба есть — под верхней палубой. Помещение такое низкое, что в полный рост не встанешь. И палуба под пушками, и борт забраны медными листами — чтобы не загорелись. Пушкари спят там же, сундучки их стоят у противоположной стены, в нише, пристегнутые ремнями. Лишнего места на корабле нет. Эдин бы тоже не отказался жить там, с пушками. Нет, ему объяснили, что эту честь полагается заслужить. Он спал на тюфяке возле двери в капитанскую каюту, и вещей у него не было, совсем. Все, в чем нуждался, надо было спрашивать на камбузе…

Слишком большие, мощные пушки нельзя ставить на корабль — опасно. А на форт можно. Корабельная артиллерия всегда слабее крепостной.

Всегда?..

Какая разница, насколько она слабее, если она сможет заставить форт замолчать?

А она может?..

А если плотно закрыть пушечные порты щитами и закрасить, можно будет решить, что их нет? Скрыть таким образом пушки — можно?..

— Эй, малахольный, ты не уснул? — полюбопытствовал кто-то позади Эдина, впрочем, вполне доброжелательно. — Здесь не спят. А то ненароком по голове схлопочешь чем-нибудь тяжелым.

Большой человек, с непокрытой головой и в шелковом камзоле с серебряными пуговицами рассматривал Эдина.

— Да… сударь… — Эдин неловко ему поклонился и попятился.

Кто это? Главный здешний начальник?..

— И чего стоишь? — не отставал тот. — Ты, вообще, кто? Заняться тебе нечем?

Но спокойно так спрашивал — не как начальник.

— Я…

— Ты Эдин Вентсивер, что ли? — перебил «начальник».

Тут Эдин вообще дар речи потерял. Откуда бы этому гусю шелковому имя его знать?

— Да… сударь.

— Ну, рад встрече. Ты ведь не так давно мне в сыновья метил, или я ошибаюсь? — незнакомец уже откровенно забавлялся.

Значит, это маркграф Сарталь?..

— Ну и как тебе парнишка, дорогой кузен? Принял бы в сыновья? — это Граф оказывается, подошел.

— Почему бы нет? — пожал плечами маркграф. — Как будто у меня дюжина сыновей. А этот вполне не плох. А ты считаешь, что еще и не глуп, так чего же лучше? Правда, когда я его застал, он стоял в забытьи и не заметил бы, сядь ему ворона на голову.

— Да? — хмыкнул Граф. — О чем ты так задумался, мальчик мой? Если это не секрет.

Эдин вздохнул и брякнул чистую правду:

— Я пытаюсь придумать, как Великий Хромой Король завоюет Таней.

— О? — поднял бровь Сарталь. — Кузен, ты что, прочишь этого молодца в министры королю Эрдаду?

— Пока рано загадывать, — ответил Граф уклончиво.

С верфи уезжали уже в карете маркграфа Сарталя — огромной, с гербами на дверцах и с синей бархатной обивкой внутри. Маркграф сидел на диване напротив Эдина и Графа, Эдин то и дело ощущал на себе его взгляд, скользящий, но внимательный. Граф — тот, кажется, дремал, прикрыв глаза.

Долго ехали молча, наконец маркграф сказал, этак вскользь, непонятно кому:

— Эта твоя привычка… не можешь чего-нибудь головоломного не затевать.

— Этим жив… — тут же отозвался Граф, не открывая глаз.

Дом маркграфа находился неподалеку от вымощенной камнем набережной, и улица, на которой, плотно притиснутые один к другому, стояли дома, тоже была вся каменная. Дом ничем не походил на Сартальский замок, это был просто дом — большой, просторный, под стать маркграфу, с большими двустворчатыми дверями между комнатами. Эдину отвели спальню рядом с комнатой Графа — большую, с кроватью под балдахином, с тяжелой деревянной мебелью. В окно было видно море, каменный пирс, над ним — корабельные мачты, а дальше маяк.

— Вот здесь ваше вещи, — молоденькая горничная в сером платье и переднике показала на сундучок у кровати. — Готовый костюм висит за ширмой. Принести горячую воду, чтобы вы могли помыться?

— Да, пожалуйста.

Не далее как сегодня он сам носил из камбуза теплую воду капитану Каю.

В сундучке он нашел только незнакомые, новые вещи. А красивый темно-зеленый камзол оказался тесноватым в плечах, но хоть застегнулся.

Обедали вдвоем с Графом… Огромная столовая с длинным прямоугольным столом. Мясо в соусе, тушеные овощи, теплый хлеб — все на серебряной посуде. И приборы серебряные, с гербом Сарталя.

Они, Граф и Эдин, сели напротив друг друга по обе стороны от пустого хозяйского кресла. Граф оценил вид Эдина, улыбнулся:

— А ты опять подрос. Я прикажу вызвать портного, пусть снимет мерки с запасом. За неделю все сошьют. Ткань выбирай на свой вкус.

Сам Граф, надо заметить, был одет лучше, чем когда либо в Развалинах. Но все равно, его одежда казалась простой, без какой-либо отделки.

— Благодарю, Граф, но зачем? — удивился Эдин. — Мы ведь скоро уедем в Раз… в Верден?

— Нет, мой дорогой. Я уеду. Ты останешься и поступишь в морскую негоциантскую школу, здесь, в Тасане.

— Граф?!

— Но я буду сюда наведываться. И мне будут присылать регулярные отчеты насчет тебя, не взыщи, так полагается. Тебе придется пройти и негоциантский, и морской курс. Старайся. И пожалуйста, не пренебрегай философией и прикладными науками.

— Но, Граф… — Эдину даже есть расхотелось.

В сущности, это была прекрасная новость, что-то из разряда светлой мечты… которая, правда, свалилась на голову, как булыжник.

Вспомнился капитан Кай.

«Я в это время заканчивал мореходную негоциантскую школу «Большие Часы»… говорят, это лучшая такая школа в Гринзале. Ты спрашивал, где я учился, чтобы стать капитаном? Так вот — там.

…Я до сих пор должен, и поэтому не могу купить торговую лицензию. Но я умел прокладывать путь кораблю…»

— Почему ты так удивлен? — Граф не спеша полил мясо соусом. — Мы же весной уже говорили о такой возможности. А теперь ты испробовал жизнь моряка и знаешь, какова участь тех, кто не учился в морской школе. Они драят палубу.

Эдин мог бы возразить, что он циркач. А быть циркачом и моряком — разные дороги. Но он еще будет шутом короля, и … Да кто его знает, кем еще!

— Но, Граф… я же должен остаться в Цирковой гильдии?

— Это непременно. Четыре месяца в году ты будешь выступать в цирке. Или меньше, студенты школы проводят на кораблях по нескольку месяцев. Мы все уладим с твоей Цирковой Гильдией, не переживай. Ну и, я надеюсь, ты сможешь время от времени наведываться в Верден. Там тебя ждут.

— Да, Граф. Конечно. Я понял. Скажите, а где находится школа «Большие Часы»?

— Как где — здесь, в Тасане, — удивился Граф. — Мы ведь, собственно, о ней и говорим. Вижу, ты о ней слышал?

— Слышал… что она хорошая.

— Сам я когда-то учился в школе Братьев Отшельников, это к югу от Лира. Так же, как и будущий король Юджин, и мой кузен маркграф Сарталь. Вообще, в те времена у меня было полно родственников, — Граф улыбнулся. — Так вот, в той школе не могло быть простолюдинов. А в Часах наоборот. Гринзаль особое государство, страна торговцев. В их лучшие школы формально запрещено принимать дворян. И тем не менее, в «Часах» учился мой младший брат, и многие твои будущие однокашники происходят из знатных семей Кандрии, Грета, даже Сольвенны. Руководство школы об этом прекрасно знает, но любезно закрывает глаза, пока студент скрывает настоящее имя. Но лишь он назовется открыто — будет исключен. Так что ты до самого выпуска не узнаешь, с кем учишься, а прочие могут строить догадки насчет тебя — это нормально.

— Я понял, Граф…

Эдину совсем расхотелось есть, он даже отодвинул тарелку.

— Одежды закажи побольше, — продолжал наставлять Граф. — Лишние штаны — это лучше, чем когда штанов не хватает. И вообще, доверься мастеру — он подскажет, чего нужно и сколько. И сапоги, да… Не меньше трех пар, одни на меху.

— Граф, получается, что этой зимой я не увижу Аллиель?..

— Вероятно. Но поверь, у тебя не будет времени скучать по Аллиель. А я буду стараться как можно дольше держать ее подальше от двора, что бы там ни захотела королева. Впрочем, ее величеству сейчас не до того, она со дня на день ожидает рождения своего первенца. К сожалению, уже предсказали девочку, но предсказания не обязательно сбываются. Да, кстати, возьми, — Граф вынул из кармана и положил на стол значок Цирковой Гильдии и кольцо бастарда. — Маркграф попросил передать тебе кольцо, как память о матери. А браслеты купишь в Храме новые.

— Благодарю, Граф. А Якоб?..

Странно было вдруг жить здесь без Якоба.

— Якоб останется в вашем цирке. Будет охранять свою красотку. Он заявил мне, что этой зимой ни за что не оставит ее одну, так что для него все очень кстати. А ты тут без оружейного учителя не останешься, не переживай, в школе с этим полный порядок. Тебя что-то еще беспокоит?

— Граф, мне нужна неделя. Прошу вас, — Эдин умоляюще посмотрел на старика. — Я должен съездить в Кандрию, в город Лисс.

— В Лисс? Но зачем?! — изумился Граф.

— Там живет женщина, которая хорошо знала маму. Я должен поговорить с ней.

Граф ненадолго задумался и кивнул.

— Хорошо. Оно и неплохо, ты успокоишься и мы закроем эту тему. Поедешь завтра, верхом, так быстрее. И конечно, с сопровождением. Тебе бы следовало как можно скорее появиться в школе, но я договорюсь.

«Поедешь завтра», — сказал Граф. Для Эдина это означало, что он уедет ранним утром, но как бы не так…

Вечером, после нескольких партий в шахматы, Граф заметил как бы между делом:

— Совсем забыл, завтра здесь, в Тасане, парад Гринзальского флота, почти половина кораблей будет. Тебе ведь хотелось бы посмотреть?

Кому бы не хотелось посмотреть на парад флота?!

— О да, Граф… Но ведь… я могу уехать и позже, да?

— Конечно. Что решает несколько часов в данном случае? Значит, решено.

Портной уже был, снял с Эдина мерки и принес новый костюм. Костюм оказался чуть-чуть велик, но не настолько, чтобы его нельзя было носить. Даже более того, Эдину его новое отражение в зеркале чрезвычайно понравилось.

Утром, после завтрака, Граф огорошил его очередным известием:

— Лучше всего смотреть морской парад с башен крепости. Но знаешь, я тебе предлагаю вариант интереснее. Хочешь местечко на шнекке, которая повезет первых лиц Тасана принимать парад? Я знаю кое-кого, кто это может устроить. Ну же, неужели боишься? — Граф насмешливо прищурился.

— Нет, я не боюсь, — быстро сказал Эдин.

— Вот и хорошо, — Граф довольно потер руки.

Перед самым выходом, уже у дверей, старый слуга маркграфа подал Эдину меч в узорчатых ножнах:

— Извольте надеть, милорд.

— Граф?! — беспокойство кольнуло Эдина.

Опять его заставляют изображать непонятно кого, ну зачем?..

— Надевай! — велел Граф, и мягче добавил, — доверься мне, мальчик, ты получишь удовольствие.

И Эдин прицепил меч к поясу.

— И если тебе покажется, что тебя принимают за кого-то — не беспокойся, — добавил граф тише, — все так и должно быть. И прошу тебя, никому не задавай вопросов. Задай их потом мне.

Граф остался на берегу, а Эдин поднялся на борт шнекки. Прямо у трапа его крепко взял за предплечье господин Эйри и тихо сказал:

— Милорд, когда подойдете к бургомистру, просто положите руку на рукоять меча и наклоните голову, и все, вы поняли?

— Да, сударь. Но что…

— Идите, милорд. При необходимости я подскажу вам, что делать, слушайте меня. И поторопитесь, вас уже ждут.

Его ждут — еще того не легче!

Эдин подошел, поклонился, как рекомендовал господин Эйри.

Бургомистр с широкой золотой цепью на шее так же наклонил голову.

— Отчаливаем! — он махнул рукой.

Эдин скромно остановился в стороне и чуть позади, но господин Эйти подтолкнул его вперед, а сам стал рядом.

Гребцы налегли на весла, и украшенная множеством флагов шнекка не спеша пересекла гавань и вышла в открытое море. Теперь Эдин видел корабли в белой пене парусов, их было много, не менее двух десятков.

— Когда на кораблях будут стрелять, салютуйте мечом, милорд, — тихо сказал господин Эйри.

Корабли проходили мимо, один за другим, и с каждого борта гремел пушечный залп. Кроме Эдина, лишь трое были опоясаны мечами, так что они вчетвером всякий раз приветственно вскидывали обнаженные клинки.

Наконец господин Эйри тихонько сказал:

— Это все, милорд. Теперь можете просто смотреть и развлекаться.

А посмотреть было на что: корабли выстраивались в одну линию, в несколько линий, круто поворачивали, расходились веером и сходились опять. Это было сродни цирковому представлению. И теперь Эдин без труда мог себе представить, каково там сейчас гребцам и мачтовым матросам…

«…Ты попробовал жизнь моряка и знаешь, какова участь тех, кто не учился в морской школе…»

Понятно, что никогда не обойтись на корабле без людей, которые гребут и ставят паруса. Капитану остается одно — хотя бы беречь тех, кому и так нелегко.

И еще, Эдин не раз пожалел, что не смотрит парад с башни — куда лучше было бы видно.

Когда сошли на берег, Граф в карете уже ждал. Спросил:

— Тебе понравилось?

— О да, — ответил Эдин, — очень.

Вопросов задавать не стал.

К отъезду все было готово, и он вскоре уехал, на хорошей лошади и в сопровождении трех человек с гербом маркграфа на плащах. И для этих троих он опять был милордом. И должно быть, они гадали — кто он такой? А может, им было все равно, по крайней мере, никто не показал своего любопытства. Эдина это устраивало как нельзя лучше, просто ехать, и ехать быстро. Они ночевали на хороших постоялых дворах, ели сытно и вкусно и всегда имели вдоволь припаса в дорогу, и Эдина не волновало, сколько это стоит. По сути, ему ни о чем не приходилось беспокоиться.

Через три с небольшим дня они прибыли на место, в Лисс, а точнее, в баронский замок поблизости от города, и Эдин без труда отыскал маленькую седую женщину, мать госпожи Рени, супруги начальника замковой стражи. Они проговорили половину дня.

Эдин узнал что хотел, и его ничего больше не держало в Лиссе. Он даже не захотел переночевать, хоть и уговаривали гостеприимные хозяева, а люди маркграфа — те так очень на это рассчитывали. Но — слишком мало времени. Еще надо догнать цирк Бика.

На прощание Эдин подарил старой циркачке большой отрез темно-красной шерстяной ткани тонкой выделки, купленный в Лиссе. А ночевали они на постоялом дворе уже в другом городке.

До ближайшего гильдейского города, где они могли узнать о цирке Бика, был целый день пути. А там вдруг повезло, оказалось, цирк совсем рядом, в большой деревне, до которой ехать пару часов.

На рыночную площадь Эдин пошел один. При виде такого знакомого пестрого шатра сердце вдруг защемило.

В этом когда-то была вся его жизнь. А теперь — не вся. И тем не менее…

Представление, похоже, заканчивалось. Но незнакомый мальчишка лет десяти — и откуда взялся? — заступил вход, и Эдин дал ему монетку.

На круге Милда танцевала с медведем под бубен Бика, а зрителей набился полный шатер, у самого круга они сидели, а дальше стояли плотной стеной.

Эдина заметил медведь — опустился на передние лапы и зарычал. А потом и Милда встретилась с ним взглядом, и на секунду замерла, сломала танец, но тут же вновь поймала ритм бубна и продолжила, не сводя теперь радостных глаз с Эдина. Он махнул ей рукой и вышел. Обошел шатер, нашел цирковые кибитки, и среди них ту, которую сам делил с Якобом. Милда прибежала через несколько минут и стиснула его в объятиях.

— Где ты был? Ну, где тебя носило? Что мы тут только ни передумали! А Якоб обещал тебе голову оторвать.

— Кто бы сомневался… — Эдину почему-то хотелось и смеяться, и плакать одновременно. — Давай спрячемся, чтобы не помешали, поговорить нужно.

Они забрались в кибитку, устроились на тюках с одеялами.

— Давай, рассказывай, что с тобой тогда случилось… — приступила Милда, но Эдин перебил ее, взял за руку.

— Милда, у тебя есть подвеска с надписью? Чтобы имя написано было? Вот что это у тебя на шее за шнурок, что на нем? Я, кажется, никогда не видел, ты под платьем прячешь…

— Нет там никакой надписи. И ничего я не прячу…

Милда потянула за шнурок, и из-за воротника выскользнул и упал ей на грудь маленький серебряный цветок виолики.

Эдин осторожно тронул его пальцем. Простенький такой цветочек…

— Якоб мне объяснил, что ты думал, будто сартальский маркграф твой отец, а он… — снова начала Милда.

— А он — твой отец, — перебил Эдин. — Тогда, в Сартале, мама родила тебя. А меня — только два года спустя. В маркграфском замке висят твои портреты… не твои, конечно, а твоих предков, но ты похожа них так, словно эти портреты твои. Эта подвеска — мамино имя. Виолика. Она купила ее в Сартале для тебя. Ты поняла?..

Милда приоткрыла рот… и ничего не сказала.

— Ты дочь моей мамы и маркграфа Сарталя, — повторил Эдин. — Ты моя сестра, а я твой брат.

— Повтори еще раз, — попросила Милда.

— Я твой брат, ты моя сестра. Это точно. Я все разузнал. Ты не рада?

— Погоди, — попросила она жалобно. — Ты сейчас что сказал? Еще раз — можно?

— Я твой брат, ты моя сестра. Потому что у нас одна мама. И никакой ошибки быть не может, — он обнял за плечи, сжал, — ну, что ты?

И тогда Милда расплакалась, уронив голову ему на плечо.

— Это ведь правда, да? Это правда? Рада ли я? И ты еще спрашиваешь?..

— Да говорю же, правда, правда… — он гладил ее по плечам, и у самого глаза щипало.

Мамы больше не было на свете, маркграф Сарталь — тот был далеко и… высоко, так скажем. Они брат и сестра, только это, в сущности, и имело значение.

Наконец Милда отстранилась и вытерла глаза и щеки, и последний раз шмыгнула носом. И сказала:

— У меня никогда не было родных, понимаешь? Совсем никого. Всю жизнь обо мне кто-то заботился из жалости. А теперь у меня брат есть… поверить не могу.

Эдин еще как понимал, он и о себе мог сказать в точности то же самое.

— И мама… я хотя бы ее имя теперь знаю.

— У тебя еще есть живой отец, и он — маркграф Сарталь, — напомнил Эдин. — Он, по-моему, хороший человек.

— Нет, не надо, — Милда решительно помотала головой. — Не хочу. Мне не нужен такой отец. Посмотри на меня, какая из меня дочка маркграфа?

— Уж какая есть, раз ты его дочка.

— Нет, я не хочу. Кто еще знает, кроме тебя?..

— Никто не знает.

— Вот пусть так и будет. Не хочу я! Да он на меня и не посмотрит. Зачем ему дочь-циркачка?

— Ты разволновалась просто, — Эдин сжал ее руку, — и боишься, вот. Ничего в этих лордах нет особенного, чтобы ты их боялась. У Якоба спросим, что он об этом думает.

— Ну нет! — встрепенулась Милда, глаза ее заблестели. — Якоб и подавно знать не должен. Ни в коем случае!

— Не понял. Почему?..

— Потому! Не должен, и все!

Эдин качал головой, и она просительно добавила:

— Я ему потом сама расскажу. Потом, правда-правда. Ну, поверь, мне очень важно. Пожалуйста… брат. Никому.

— Хорошо, — сдался Эдин. — Давай сама.

Он был разочарован, потому что уже не раз успел представить себе, как расскажет Якобу такую новость, и всякий раз выходило все интереснее. И хотя бы Графу не сказать — тоже как-то неправильно.

— Ты точно расскажешь ему?

— Да, да. Ты говоришь, все разузнал. А что — все? И кто же твой отец?

— Никто. Мама родила меня в тюрьме для воров. Когда она вышла оттуда, мне было около двух лет. Она никогда и ничего не говорила о моем отце. И я больше не хочу о нем ничего знать. Я буду сам по себе, вот так.

— Что? Тюрьма для воров? — переспросила Милда потрясенно.

— Тетушка Нела из Лисса объяснила мне все, — он вздохнул поглубже. — Когда мама убежала из Сарталя, у нее ничего не было. Она сразу стала работать на круге. Потом повредила ногу и долго работать не могла. Но это было еще ничего, к ней хорошо относились и помогали. А потом ты заболела, и нужно было платить доктору, и за какие-то редкие лекарства. Один знатный лорд предложил ей… ну, ты понимаешь. Она была очень красивая. Но этот лорд умер в тот же день, как мама оказалась в его доме, от чего — я так и не понял. Мама никак не могла быть виновна в его смерти, да никто так и не считал, но старая леди, мать лорда, обвинила ее в воровстве денег и украшений. А мама говорила тетушке Неле, что это все лорд подарил ей, и этому даже были свидетели, но их не стали искать. Судья сразу поверил леди, а не циркачке. Я думал сначала, что ее заставили воровать, а на самом деле просто оклеветали.

— Я поняла, — сказала Милда, — А говоришь, что маркграф Сарталь хороший человек. Если бы он позаботился о нас хоть капельку, ничего такого не было бы.

— Это леди, его жена. Меня она вообще велела продать в рабство на корабль. Чтобы я сидел на весле и греб, пока сил хватит. Во всяком случае, именно там я оказался.

— Это правда?! — ужаснулась Милда.

— Еще какая.

Тут полог кибитки откинулся и показалась голова Якоба.

— Эй, это кто еще тут явился, и глаз не кажет?!

Попасть в объятья Якобу — мало не покажется, грозил голову оторвать, а сам ребра чуть ни переломал!

— Смотри, ты мне обещал, — быстро сказала Милда.

И Димерезиус пришел, и остальные подтянулись, даже Бик. Они все до глубокой ночи просидели за поздним ужином, говорили, говорили, кто о чем. Эдин много раз выразительно поглядывал на Милду — дескать, может, расскажем? А та или упрямо качала головой, или вовсе не замечала.

Да понятно, конечно, в чем тут дело. Из-за Якоба и упрямится. Не хочет, чтобы он знал, чья она дочь? Боится, как бы Якоб из-за этого на ней жениться не захотел? Хочет, чтобы он ее вот такую полюбил, простую циркачку? Гордость показывает? Навоображала себе глупостей. Поговорить бы с Якобом, да только он вспыхнет, рассердится, и все дела. Оборвет — дескать, мал еще и не твое дело. А Эдин давно не мал, это раз. А два, вовсе дураком надо быть, чтобы не видеть, как Милда смотрит на Якоба. А тот все твердит, что жениха ей найдет хорошего…

А уже наутро — в обратный путь. В Гринзаль, в город Тасан.

Тасан встретил их, завесившись пеленой мелкого, серого осеннего дождя — сплошь заставленные домами улицы, шпили центральных знаний, башни крепости и гавани.

Оказывается, Граф уже уехал из города. Эдин сразу попал в руки все того же господина Эйри — сопровождающие, заранее снабженные инструкциями, препроводили Эдина прямо к нему.

— С возвращением, милорд, — приветствовал господин Эйри Эдина. — Мы ждали вас несколько раньше, но это несущественно.

— Благодарю, господин Эйри. Мое имя Эдин. Просто Эдин. Или Эдин Вентсивер. Не могли бы вы и называть меня именно так?

— Да-да, конечно. Я все понимаю. Я сам собрался предупредить вас, что в школе всякое титулование студентов исключается, вы должны соблюдать инкогнито. Так что — Эдин. Как пожелаете.

Если бы здесь был Граф, Эдин бы точно спросил, как он представил его всем этим людям? За кого его принимают? И, главное, зачем?..

Он ведь станет шутом короля, верно? Для этого никак нельзя иметь право на такой титул. А чтобы стать мужем Аллиель Кан, это как раз весьма желательное условие. Так что есть два условия, взаимно друг друга исключающие. И что же для него задумал Граф?..

Мальчишку без собственного титула, даже благородного происхождения, называли бы молодым лордом, лишь будь он старшим, наследником. И это не настоящий титул. Безусловное право на титул учтивости, как у Аллиель, он имел бы, если бы был законным сыном графа. Но ведь он совершено точно не сын графа, тем более законный?..

«Кузен, ты что, прочишь этого молодца в министры королю Эрдаду?» — не так давно сказал маркграф Сарталь.

Как можно циркача прочить в министры, даже если тот женат на графской дочке?

— Господин Эйри, а что Граф сказал вам обо мне? — решился Эдин. — Как вы считаете, кто я?

— Эдин Вентсивер, разумеется, — почтенный торговец улыбнулся. — Вот что, друг мой — вы позволите называть вас и так тоже? — так вот, я совсем нелюбопытен. Я слишком давно доверяю лорду Кану, чтобы требовать у него подробностей. И оставьте всякое беспокойство. Здесь не Кандрия. Назови вы себя хоть принцем Эрдадом, вас в крайнем случае отведут к лекарю, но не в городскую тюрьму.

— Нет-нет. Я просто Эдин.

— Ну конечно.

Он не может опровергать сделанное и сказанное Графом, это глупо, и потом, ему лично неизвестно, что именно опровергать. Оказывается, Граф не утверждал насчет него ничего конкретного — то есть не лгал. Намекнул так или иначе, а остальные поняли, как сочли нужным? Опять же — зачем?..

Сейчас — точно незачем. Но бывший министр короля задумал что-то относительно будущего, и теперь расставил фигуры на своей доске и двигает их, чтобы к нужному моменту сложилась единственно правильная позиция.

А он, Эдин, интересно, какая фигура?

Он может говорить правду или лгать, ему все равно не будут верить, раз в школе многие учатся инкогнито. Морское дело для дворянина немного менее почетно, чем армия, хоть и непонятно, почему так. А вот негоциантство — постыдное занятие. Оно для «поддельных простолюдинов» будет необязательным, что ли?..

Много нелепого и непонятного есть в мире. Наверное, еще не раз удивиться придется?..

— Известно ли вам, Эдин, что на днях у Кандрии появилась маленькая принцесса? — спросил господин Эйри. — Нерадостный праздник, увы…

— Нерадостный? Что-нибудь не в порядке?

— Только тот факт, что родилась девочка, разумеется. Когда законный наследник единственный, одна из главных забот короля — получить еще одного. Братьев у короля тоже нет. Единственный наследник — это постоянная тревога за судьбу династии, вы же понимаете… дорогой Эдин. И лорд Кан, конечно, тоже обеспокоен… из-за своих обстоятельств.

— Э… простите, но почему обеспокоен Граф? — удивился Эдин.

— Ну как же… — кажется, господин Эйри немного смутился. — Лорд Кан опасается, что огорченный кандрийский король решит теперь умилостивить леди Судьбу за его счет… точнее, за счет его дочери. Ведь король Герейн считает, что каждое невыполненное его обещание приносит несчастья семейству и стране в целом. А давнее королевское обещание выдать замуж леди Аллиель определенным образом… все еще не выполнено, увы. Так что в интересах лорда Кана, чтобы король Герейн чаще бывал доволен.

Вот оно что. Ну конечно! Этот сумасшедший король Герейн…

Сердце Эдина упало.

— Но ей еще нет тринадцати… — пробормотал он.

— Именно так, — грустно подтвердил господин Эйри. — Только это и утешает, и еще надежда на лучшее. А теперь, дорогой Эдин, давайте отправимся в школу, там все готово к вашему приезду. Кстати, вот, — он достал из ящика и положил перед Эдином туго набитый кошелек, — это вам на личные расходы, на первую пару месяцев. Да-да, именно я буду вашим казначеем в Тасане. При затруднениях другого рода также обращайтесь. Лорд Кан просил передать, чтобы вы при возможности написали ему, как у вас складываются дела. И он, вероятно, тоже напишет вам в ближайшее время…

Школа занимала трехэтажное старинное здание недалеко от набережной — серый камень, множество узких окон, башня с огромными часами у главного входа. Величественно, даже очень. И страшновато почему-то…

Но это волнение, просто волнение.

Господин Эйри на прощание пробормотал еще какие-то наставления и отбыл. Эдина привели в небольшую комнату. Голые стены и ничего лишнего: две кровати, слева и справа, большой стол и стулья. Возле кроватей сундуки. Поскольку постель на левой кровати была смята, Эдин подошел к правой. Откинул крышку сундука — там было полно новых вещей: рубашки, камзолы и штаны, кафтаны, три пары сапог. Сверху лежала плоская резная деревянная коробка, Эдин поспешно взял ее, открыл — это, конечно, был новенький шахматный набор. Похожим набором они играли с Димерезиусом. Доски вот не было, но это ерунда, это он найдет.

Среди обыкновенных деревянных фигур в коробке лежала костяная королева, та самая — его талисман. Граф позаботился доставить ее из Кандрии сюда, ему. И Эдин обрадовался ей, как старой подруге. Лишь чуть меньше, наверное, чем радовался бы Аллиель. Или Милде…

Его сестра Милда. Надолго, интересно, ее хватит — хранить от Якоба свой секрет? Почему-то казалось, что ненадолго. Эдин, во всяком случае, на ее месте долго бы не выдержал.

Дверь хлопнула, в комнату вошел паренек, на вид ровесник Эдина. Остановился, с интересом его разглядывая.

— А, новенький, явился наконец. Ну, привет. Меня зовут Рай Минт. Зови просто Рай, — мальчик протянул руку, и Эдин ее пожал.

Рука была теплой и крепкой.

— Я Эдин Вентсивер.

— Постой-ка, — Рай приподнял бровь. — Ты ведь кандриец, я слышал? В Кандрийском Геральдическом реестре есть такое имя — Вентсиверы. Герб — голова кабана на красном. Что скажешь?

— Ничего. Это все не про меня. Слово.

— Чудак ты, — засмеялся сосед Эдина. — Здесь на вопрос, кто ты, просто отвечают, а слова никто не дает, клятв тем паче.

— Постараюсь запомнить.

— Слушай-ка, Эдин. На обед ты опоздал. Я тоже… не успел. Если у тебя найдется лишний лен, можно пойти в таверну тут поблизости и перекусить. Кормят там вкусно.

— Пошли, — сразу согласился Эдин.

— А если у тебя найдется еще лен, можно поставить и выиграть. Там играют, в кости, в шахматы. Вилар со старшего курса — так он играет на трех досках разом, многие собираются посмотреть, — Рай искоса глянул на коробку с шахматами, которую Эдин не успел убрать.

— Ставить не буду, а вот сыграть бы можно. Это ведь не запрещено никакими правилами? — уточнил Эдин на всякий случай.

Не то чтобы он собирался все правила соблюдать, но знать-то о них надо.

— Скажешь тоже, запрещено! — засмеялся Рай. — Тогда одолжи мне лен, я на тебя поставлю.

— Кандрийским дворянам торговать постыдно, а играть на деньги — можно? — ввернул Эдин.

— Еще как можно! Ты что, с луны упал? И потом, откуда бы здесь, в «Часах», взяться кандрийским дворянам?

Они переглянулись и разом громко расхохотались. И Эдин подумал, что ему, пожалуй, здесь нравится.