ГЛАВА 9. Крутой поворот

Прохладное утро, хорошая лошадь, ровная дорога, мерный стук копыт, лишь пыль стелется позади — чего еще желать? Совесть не мучила: шатер уже поставили, работы в цирке почти нет. Накануне Эдин возился с Димерезиусом над очередным механическим приспособлением для фокуса, и они не закончили, но ничего, Димерезиус простит. Эдин оставил ему записку с обещанием вернуться уже назавтра.

Лес теперь гуще и теснее обступал дорогу, и сама дорога стала не так хороша, и ветки, бывало, склонялись так низко, что только успевай голову пригибать…

Вдруг дорогу преградили — несколько дюжих молодцев выступили из леса, один схватил за повод лошадь.

— Стой-ка, паренек. Куда это поспешаешь, а?

В первый момент Эдин растерялся. Отвлекся, задумался… эх, балда!

Их было пятеро, одетых как попало, но вооруженных: у того, что держал лошадь, в руке был короткий меч, второй, в потрепанном камзоле и мало подходящих к камзолу новеньких штанах, покачивал хорошей, на матерого кабана, рогатиной, третий сжимал лук. Лук этот, как сразу же отметил Эдин, был менее всего опасен, потому что человек держал его очень уж неумело. Еще двое стояли сзади, вооруженные большими палками.

— Слезай, ну? И не бойся, желторотик, мы сегодня добрые. Эй, гляди-ка, да у него нож! — разбойник широко улыбался.

— Да, мы добрые! — охотно подтвердил тот, что с луком и тоже растянул рот в улыбке, показав редкие зубы.

Они сразу решили, что Эдин у них в руках и ничуть не опасен. Почему это, интересно? Потому что любой из них вдвое его тяжелее?

Если бы был меч…

Но меча нет. И слезать с лошади нельзя — пока он верхом, есть надежда.

Его лошадь. Она пряла ушами и беспокойно переступала. И она слышала Эдина. Он вдруг понял — она слышит, понимает. И ждет.

Этот, с рогатиной — он, если что, запросто достанет лошадь. Хотя, скорее уж он достанет Эдина, лошадь им нужнее.

— Ну? — теряя терпение, один из разбойников потянулся к лодыжке Эдина…

— Уже слезаю, дяденька, — сказал тот примирительно.

Дальше все получилось без раздумий: он толкнул разбойника ногой в лицо, а нож сам собой выпрыгнул из голенища в руку Эдина и полоснул по руке, что держала повод, а лошадь он что есть силы толкнул лодыжками.

Вперед! Вперед, быстрее!

И она помчалась, напролом через кустарник, все быстрее и быстрее, а следом неслись крики и ругань. Но все, они сбежали, лишь самый первый момент был опасным, и благополучно миновал. Некоторое время спустя деревья и кусты расступились, снова показалась дорога.

Эдин похлопал лошадь по холке.

— Молодец, хорошая девочка. Поехали скорее, а?

Теперь он не зевал, и дорога стала лучше, так что не менее получаса можно было скакать быстро. А потом он увидел человека, привязанного к дереву у дороги.

Эдин осадил лошадь, медленно подъехал. Сразу же подумалось — а не приманка ли это? Может быть, вон там в кустах кто-то засел?

Но тут же он одернул себя — нет, глупость. Те разбойники остались позади, и кого бы стала тут дожидаться очередная шайка?

Парень был без оружия, голый до пояса и в разодранных штанах — наверное, потому с него штаны и не сняли. Похоже, тем пятерым срочно следовало приодеться. Бедолага был старше Эдина, выглядел лет на восемнадцать.

Глаза у пленника закрыты. Живой хоть?

— Эй! — Эдин тронул его за плечо.

Живой. Глаза парень открыл, и они быстро прояснились.

— Помоги. И — пить…

Эдин его сначала напоил, потом развязал, растер затекшие кисти.

— Ты кто?

— Я еду с посланием в Сартальский замок, по поручению барона Кени. Меня зовут Лернон… благородный Лернон, сын лорда.

Почему-то последнее сообщение у Эдина почтительного трепета не вызвало. Ну, сын лорда. Только Эдин сбежал от разбойников, а этот благородный — нет.

— Они меня… по голове, успели, — пояснил Лернон, словно поняв, о чем думал нежданный спаситель.

— Меня зовут Эдин Венсивер. Я свободный циркач. И тоже еду в Сарталь. На тебя напали пять разбойников? Я тоже их встретил.

— И?.. — бывший пленник посмотрел с сомнением.

— Мне повезло от них смыться. Так что давай-ка и мы поторопимся, они все-таки не слишком далеко, и злые, я одного немножко порезал.

— Ты порезал? Да ты герой, да?..

— Говорю же — мне повезло.

— Ну да, ты же циркач. Знаешь какие-нибудь колдовские штучки?

— А как же. У меня есть хлеб, хочешь? — Эдин достал лепешку, отломил кусок. — И вот еще рубашка. Наверное, тебе мала, но можешь примерить.

Сначала парень съел хлеб — присев на пень, жадно рвал зубами подсохший мякиш. Потом надел рубашку — та оказалась тесна, но лучше, чем ничего.

— Спасибо, циркач. Я доложу в замке, что ты мне помог, так что можешь явиться за наградой. Леди очень щедрая, если попросишь, может и на службу взять. Замолвить за тебя словечко?

— Не-а, спасибо. Мне не нужно на службу к твоей леди.

— Даже так? Что бы ты понимал в службе. Эх, еще бы штаны. Как же мне в замок в таком виде являться?

Парень с таким очевидным сомнением посмотрел на штаны Эдина, что тот невольно порадовался — его штаны на баронского посланника не налезли бы даже с мылом. И захотелось поскорее расстаться с невольным знакомцем, но не бросать же его тут…

Внизу неподалеку явственно журчала вода, и Эдин спустился посмотреть, это был ручей, быстрый и прозрачный. А пить хотелось, и еще умыться.

Вода оказалась холодной — аж ломило зубы, но свежей и вкусной.

— Эй, циркач, а это у тебя что?

— Где?..

Баронский посланник подошел и присел рядом, и поймал в ладонь кольцо, выскользнувшее у Эдина из-за воротника — мамино кольцо, которое он, отправляясь в Сарталь, надел на шнурок и повесил в шею.

— Ничего, — Эдин освободил кольцо из пальцев благородного Лернона и отправил обратно за воротник.

Тот не спеша поднялся и ушел, Эдин тем временем набрал в бутыль воды — вкусная она здесь, пригодится. Зато, когда он вернулся к лошади, то обнаружил, что десятник уже сидит верхом.

— Ну, спасибо тебе еще раз, — сказал он. — Я твой должник. Лошадь свою заберешь в замке, у привратника спросишь. Не трусь, дойдешь, немного уже осталось, иди прямо по дороге и не сворачивай. И я тебе там пару ленов оставлю — это от меня. Ну, и леди наградит, не сомневайся. Все, мне спешить надо, я ведь на службе.

В самое первое мгновение Эдин даже дар речи потерял. Этот… благородный лордов сын собрался уехать на его лошади? А его самого бросить в лесу?

Стоять. Стоять. Не двигайся. Это я говорю — стоять.

И лошадь послушалась — осталась на месте, несмотря на то, что благородный уже вовсю понукал ее. Раньше лошади Эдина слышали и не подчинялись, но, видимо, на этот раз даже лошадь прониклась несправедливостью происходящего: человек, которому Эдин помог, теперь собирается бросить его в лесу, потому что на службе он, вишь!

Парень уже подпрыгивал на лошади, пытаясь сдвинуть ее с места, но та продолжала стоять. Лишь вопросительно посмотрела на Эдина — дескать, долго там еще?

Стой. Прошу тебя, стой.

Сам Эдин сел на пень и принялся с любопытством наблюдать. И когда десятник уставился на него с недоуменным возмещением, пояснил:

— Это моя лошадь. Тебя она не понесет.

— Да какая твоя! Вон клеймо! Это наемная лошадь из публичной конюшни!

— Все равно моя.

Он спокойно вынул нож из-за голенища и метнул его точно в тонкий дубок, неподалеку от которого маялся с лошадью благородный. Так же не спеша метнул другой — вошел точно под первым.

— Как считаешь, если я захочу снять тебя с седла, я промахнусь?

— И все же — колдовские штучки?

— Да! — не стал отрицать Эдин. — И всех моих штучек тебе не уразуметь, понял, дурья башка? Поедем вместе, иначе никак!

Искушение бросить благородного в лесу вдруг стало большим и отчетливым, но Эдин эту мысль все же прогнал. Нельзя так, человека в лесу бросать. Да и поручение у того, может, важное, из-за него и переживает.

— Я позади сяду, — сказал он. — И поехали уже скорей, и так задержались.

Но сначала он выдернул из дерева ножи — хорошие ножи, дорогие, бросать нельзя.

Вперед. Давай.

И лошадь с ходу пошла хорошей рысью. Умница. Надо будет угостить ее морковкой при возможности.

На воротах маркграфского замка развевались флаги, а внутри было что-то чересчур оживленно.

— Их милости гостей принимают. Праздник у них, понял? — пояснил Эдину благородный, ссадив его на брусчатку за воротами.

— Ну все. Я поеду доложусь, сообщение передам. Провожу потом тебя в кухню, поешь. Вон там конюшня, видишь? Там лошадь и заберешь, ее накормят. Ты, вот что: не говори, что я своего коня потерял, ага?

— Ладно, — согласился Эдин.

Это проще простого — у него никто об этом и спрашивать не будет.

А Эдин огляделся. Это, значит, замок, прямо на морском берегу стоит, а если карту вспомнить — на треугольном мысу, а за ним, подальше, — город. Вокруг замка — ров, мост подъемный — теперь-то он опущен, и у ворот — стража. Замок как замок.

И что же ему, Эдину, теперь делать?..

— Ты что, парень? — из башни вышел невысокий, крепко сложенный человек с пышными седыми усами. — О, гляжу, ты циркач, — он сразу заметил пряжку гильдии у Эдина на запястье. — Ищешь тут кого, что ли?

— Мать тут жила, четырнадцать лет назад, — ответил Эдин.

— Мать, — седоусый заулыбался, — а ты не отца искать приехал, случаем?

Эдин густо покраснел и отвернулся. Что, всем издалека видно, зачем он тут? Раз циркач?..

— Ты на черный двор сходи, или в кухню, поспрашивай там, старые слуги, бывает, многое помнят.

Ответить Эдин не успел — увидел, что к нему бежит Лернон.

— Пошли, быстрее! Леди ждет! Она тебя расспросить хочет. Идем же!

В конце концов, это даже интересно — взглянуть на ту леди…

Они почти бежали. Мощеный двор, лестница, еще одна, и еще, и длинная полутемная галерея, с одной стороны — небольшие занавешенные окна, с другой — длинный ряд портретов. Он почти не смотрел на них, потому что Лернон торопил, и вдруг…

Такое знакомое лицо взглянуло на него со стены.

Да нет, показалось, конечно.

— Ты чего встал, идем! — волновался Лернон.

Конечно, показалось.

Лернон втолкнул его в комнату.

— Леди сейчас придет… — буркнул он и быстро ушел.

В комнате молоденькая девушка-служанка подметала пол. Увидев Эдина, она быстро собрала мусор в большой жестяной совок и убежала.

Комната была небольшая, прибранная богато: мебель из темного дерева вдоль стен, гобелены, и кресло возле окна. Не жилая комната, а вроде кабинета.

Ждал Эдин недолго, скоро открылась дверь и появилась леди. Одна. Красиво одетая: синее платье с искрой, отделанное молочно-белым, в полуседых волосах, в ушах, на шее — множество драгоценностей с блестящими камнями. Она не казалась ни красивой, ни доброй, и Эдину не понравилась — впрочем, он этого ждал.

— Миледи, — Эдин поклонился, она кивнула, а потом долго молчала, задумчиво и прохладно его разглядывая.

Наконец сказала:

— Покажи мне кольцо.

— Миледи?.. — в первый момент Эдин растерялся.

— Кольцо у тебя под рубашкой, — пояснила леди спокойно, — покажи.

Все правильно, благородный ведь кольцо видел. И зачем докладывать-то было этой змее, что ему с того?..

Его предали просто так, походя. Благородному, видно, не пришло бы в голову поступить иначе. Наоборот, он госпоже услужил, доволен.

Впрочем, он ему не друг, и рассчитывать на него не стоило. Верить надо друзьям.

Эдин вытащил из-под рубашки кольцо.

— Да, это оно, — кивнула леди. — Оно одно было такое. Это кольцо циркачки, как ее там? Как ее звали, мальчик?

— Виолика.

— Вот-вот. Вроде так. Значит, ты незаконнорожденный сын его милости, моего супруга?

— Миледи… — Эдин растерялся вконец, хотя эта ледяная дама говорила очевидные вещи. — Миледи, я не… не знаю, миледи.

— Ты сын циркачки, у тебя кольцо. Ты ведь и явился сюда поэтому?

— Да, миледи, получается так, но я не…

— Ты явился искать покровительства его милости маркграфа Сарталя. Что ж, это очень понятно. Раз ты благополучно дожил до таких лет. Вы же, циркачи, плодитесь как крысы и часто умираете…

Такой взгляд на циркачей был для Эдина в новинку. Он не сдержался:

— Я этого не знал, миледи. Ну, что мы плодимся как крысы…

Она усмехнулась.

— А ты дерзкий. Она тоже была такой. Что ж, раз ты здесь, то должен встретиться с моим супругом. Думаю, он вернется завтра. Знаешь, ты ему понравился бы, я уверена. Лернон рассказал, как ты вел себя в лесу. Маркграфу такие нравятся.

— Миледи, я надеюсь, разбойников скоро поймают?

— Я тоже надеюсь, — опять усмехнулась леди. — Жди пока здесь. Тебе принесут поесть…

Эдин возразил:

— Миледи, но я не могу остаться. Меня ждут в цирке. Я хотел… я просто хотел посмотреть Сарталь, мне уже пора, миледи…

Говорил и понимал прекрасно, насколько это глупо и бесполезно.

— Что? Что ты сказал? — маркграфиня рассмеялась. — Ты смеешь мне возражать? Мальчишка. Ты никуда не уйдешь. Останешься тут и будешь ждать.

Эдин слышал, как в замке повернулся ключ. Кажется, у него неприятности.

Самая крупная неприятность — не вернуться до возвращения Якоба, тут у него несколько дней в запасе. Сколько именно, неясно, потому и не резон ему тут задерживаться. А завтра Димерезиус забеспокоится. И в то же время — отца увидеть, послушать, что скажет. У него, Эдина, есть Граф, это хорошо, конечно, но отец-маркграф — тоже вовсе неплохо. А если отец захочет оставить его при себе, как же тогда цирк, и вся его жизнь? И главное — как же тогда Аллиель Кан?

Но это, наверное, можно будет уладить. А та наука, что ему за последние годы преподал Якоб — маркграф, наверное, будет доволен, что Эдин столько всего умеет. Да и Димерезиус с Графом много чему его научили. Наверное, он действительно знает не меньше иного сынка лорда.

Но все равно беспокойно было, муторно на душе. Эх, и правда — сбежать бы отсюда!

Леди сказала: «Знаешь, ты ему понравился бы, я уверена».

Понравился бы! Почему «бы»?

Эдин отодвинул кресло леди, — сидеть в нем ничуть не хотелось, а больше некуда было ни присесть, ни прилечь, — и залез на подоконник. Подоконник оказался удобный, широкий, а на окне решетка, и окно не открывается, только — разбить. Эдин сидел на подоконнике и ждал. Он доел свою лепешку, ее совсем немного осталось, и запил водой. Леди обещала, что принесут еду, но шли часы, и никто не приходил. За окном уже сгущались сумерки.

И вдруг Эдин услышал, как в замке повернулся ключ. Дверь приоткрылась, в щель просунулась голова девушки-служанки, той, что мела тут пол.

— Идем, — сказала девушка. — И быстрее, пожалуйста.

Два раза Эдина просить не пришлось — он соскользнул с подоконника и пошел к девушке. Та тщательно заперла дверь и бросила ключ в карман передника.

— Идем, моя бабушка хочет тебя видеть.

— А кто твоя бабушка?

— Вот и узнаешь.

Теперь они спускались по узким лестницам вниз, и скоро оказались в каком-то закутке поблизости от кухни, где-то неподалеку шумели, бегали, отдавали распоряжения, и несло волной вкусных запахов. За столом возле лампы сидела пожилая женщина и вязала крючком, тут же стоял глиняный горшочек с душистым горячим супом, лежала буханка хлеба.

Эдин поклонился ей:

— Сударыня…

Служанкина бабушка покачала головой.

— Вот ты какой, значит, младший сын Виолики. Что же тебя принесло сюда, милый? Ох, боюсь, не к хорошему это. Да ты садись, поешь. Потом поговорим.

Младший сын?.. Это как же?..

— Я Сина, кухарю тут. Не для господ, для слуг. У меня все вкусно, не сомневайся. Садись, садись…

Она усадила Эдина за стол, налила ему супа и заставила съесть, и не позволяла задавать вопросы. Суп и правда был вкусным, но беспокойство и любопытство — плохие приправы, так что Эдин не чаял дохлебать быстрее наваристый бульон. Сина убрала посуду и сказала:

— Ко мне ведь твой дядя уже приходил, я ему все рассказала. Так почему ты считаешь себя сыном его милости?

Эдин уже совсем ничего не понимал.

— Дядя? — переспросил он, — нет у меня никакого дяди.

— Вот как? Он Биком назвался. Сказал, что твоя мать его любимая сестра.

— Понятно, — вздохнул Эдин. — Нет, Бик маме не брат, он наш хозяин. И он ничего мне не говорил. Я недавно узнал про это кольцо, и про отца. Рассказали бы вы мне все, как оно есть, а, сударыня?

— Что ж, — вздохнула кухарка. — Виолику, твою мать, я помню хорошо. Покажи-ка кольцо…

Она подержала кольцо в руке.

— Оно, оно, сомнений нет. А я все, конечно, помню, как сейчас было. Я увезла тогда Виолику из замка, и рожать помогала. Так что, мне бы надо, чтобы леди наша об этом не прознала, а то работу терять мне не с руки, дорогой мой. Как про меня твой дядя, или кто он там, прознал — случайно, думаю. Он сразу с Вентом толковать стал, тот десятник воротной стражи, ко мне его и привел. Он брат мой троюродный, он знал все.

— Понимаю… — кивнул Эдин.

— А дело вот в в чем… Тебе, милый, сколько лет?

— Четырнадцать…

— Вот. Посмотри на мою Лилу, — она кивком показала на внучку. — Когда-нибудь ей уши оторвут за то, что подслушивает в господских комнатах, а сегодня, вишь, как удачно у нее получилось — тебе поможем, с помощью Всевышнего. Дочка моя родила ее тремя месяцами раньше, чем Виолика свое дитя. Лиле вот недавно шестнадцать стукнуло. Так что, и дочке Виолики скоро шестнадцать должно исполниться, а никак не четырнадцать. Понял ты меня теперь? Дочку она родила, такую славную малышку. Почему миледи о твоем возрасте не подумала, я не знаю. Можно, конечно, с возрастом обмануться, ты вон не из мелких. Но ты никак не сын нашего маркграфа, потому что у него дочь. Ты второй ребенок Виолики, и отца твоего надо искать не здесь.

Эдин потрясенно молчал — кажется, забыл, как разговаривать.

Он второй ребенок, младший. У него есть сестра.

— Вот что, — вздохнула Сита. — Я тебя сейчас спать положу. Здесь, у себя. Никто ведь вас не видел? — она строго посмотрела на Лилу. — А перед рассветом раненько разбужу, и ты уедешь себе. Вент тебя через западные ворота выпустит, там сейчас стражи почти нет. Ты верхом, что ли? И лошадь свою возьмешь. Я попрошу, чтобы ее в конюшню к западным воротам отвели. Я ведь и стражу кормлю. Для меня сделают. Понял? Леди сейчас гостями занята, ей не до тебя. Вспомнит, конечно, но не поймет, куда ты делся. А шум поднимать не станет. Так оно лучше будет, милый…

Тетушка Сита постелила Эдину в дальнем закутке за занавеской. Он лег и даже задремал, но вдруг проснулся, как от толчка.

Тот портрет в галерее…

Высокие скулы, разрез глаз, тонкий нос, маленькие, аккуратные ноздри. Сходство необычайное, но — было ли оно? Или ему привиделось?

Лила шила перед лампой.

— Проводи меня туда, где портреты, — попросил он, — много-много портретов. Понимаешь меня? Когда меня вели к вашей маркграфине, мы как раз там проходили.

— Конечно, понимаю, — кивнула Лила. — Это прямо над главным залом, где сейчас бал. Раньше все портреты в зале и висели, миледи недавно распорядилась половину убрать наверх. Там предки маркграфа, и больше никто. А тебе они зачем?

— Очень надо еще разок взглянуть. Правда, очень. Пошли, а?

— Пошли. Только я тебя вкруговую проведу, чтобы никого не встретить. Нынче сюда, считай, вся окрестная знать съехалась, даже из Лира гости есть. Не протолкнуться просто! Только вот что — поведу, если расскажешь мне, что к чему, понял? Иначе я не согласна!

— Ладно, расскажу, — пообещал Эдин. — А вообще, немного странно, — добавил он, не удержавшись, — гости, праздник, а хозяина нет.

— А тут так частенько, — хмыкнула девушка. — Лорд и леди давно не ладят, она своих гостей принимает, он своих. Ну ты как, идешь, что ли?

Они долго кружили по лестницам, узким и пыльным каменным, скрипучим деревянным и кованым винтовым — ясно, что маркграфине и другим леди в их пышных юбках и изящных туфельках даже в голову не придет соваться в такие места. И наконец — вот она, галерея портретов. Музыка здесь была отлично слышна, иногда она стихала и сменялась шумом и гомоном, а совсем рядом, в коридоре, то и дело раздавался топот — как будто ретивые слуги разбегались исполнять поручения. Но на самой галерее было тихо и темно.

— Сюда сейчас только случайно кто заглянет, — сказала Лила. — Но ты все равно не теряй время.

Эдин переходил со свечой от портрета к портрету и уже почти отчаялся, решил, что точно, привиделось ему в потемках, как вдруг увидел тот самый портрет. Точнее даже, их было два, мужской и женский, и не угадать теперь, какой именно тогда случайно показался Эдину — с обоих смотрело почти одно и то же лицо. Те самые глаза с характерным разрезом, ноздри, губы, только в одном случае лицо обрамляла пышная старомодная прическа, украшенная перьями и драгоценностями, а губы были сложены в нежную улыбку — молоденькая женщина безмятежно смотрела на Эдина, придерживая рукой струящийся с плеч плащ. Мужской портрет изображал юношу, почти мальчика, с темными волосами до плеч, в старомодном камзоле, украшенном золотым галуном. Его губы были сурово сжаты, а лицо казалось заносчивым и высокомерным — он, кажется, смотрел на что-то выше Эдина, как будто считал ниже своего достоинства взглянуть прямо на него.

— Это бабушка нашего маркграфа и ее младший сын… дядя маркграфа, получается. Он погиб на охоте совсем молодым. Внизу еще есть их портреты, более парадные, те леди больше нравятся. Я про всех, кто на портретах, все знаю, хоть о ком спроси, если хочешь. Постой, до этих-то тебе — что? — спохватилась она. — Говори, ты ведь мне обещал!

Помолчав немного, поводив свечкой вправо-влево, Эдин со вздохом сказал:

— Я ошибся. Тогда, первый раз, в потемках, они показались мне как будто знакомыми. Нет, ошибся.

— Что ж, бывает, — разочарованно вздохнула Лила. — Ладно, пошли.

Поверила?

Внизу их ждала взбучка от тетушки Сины, которая уже была вне себя от беспокойства.

— И о чем только думаешь, глупая девка? — набросилась она на внучку. — Все бы тебе по замку полазать да набедокурить! Ох, прознает управитель про твои делишки, опять отведаешь розог и темного чулана! Когда меня слушаться начнешь, беда на мою голову?

— Тетушка, это я виноват, ее попросил! — вступился Эдин, потому как все сетования старой кухарки показались ему совершенно беспричинными, они с Лилой ведь ничего плохого не сделали, верно?

— А ты спать ступай, разбужу рано! Ишь ты, заступник! Неслух! Я ему помогай, а он беды на свою голову собирает, — охотно переключилась на него повариха, тут же напомнив добрейшую Меридиту.

И Эдин по-быстрому отправился спать к себе за занавеску. Впрочем, очень скоро тетушка Сина пришла туда. Села на краешек его постели, и тихонько сказала, потирая сухонькие руки.

— Ох, дорогой мой. Рассказала мне все внучка, не обессудь. Не буду спрашивать, что ты на тех портретах разглядел. И что моей бедокурке не рассказал, наверное, правильно. Меньше знаешь — лучше спишь, это еще деды наши знали. Я ведь тебе забыла кое-что сказать. Виолика мне говорила, что в Храм пойдет и попросит о Тайне. Денег еще у меня попросила взаймы, потому что без гроша сбежала из замка, вот так-то, а в Храме ей надо было хоть немного оставить, и памятку купить для дочки. Она сказала, что раз у дочки пока имени нет, она купит подвеску со своим именем. Понял меня? Ты ведь знаешь, что это такое — в Храме о Тайне попросить?

— Знаю, конечно, — кивнул Эдин.

Кто же об этом не знает? Эдину, например, Мерисет рассказала, когда он совсем еще малышом был. Дело в том, что можно прийти в Храм, в любой, и оставить там свою Тайну, вроде как на хранение. И назвать тех, кому можно будет ее узнать… когда-нибудь. Это не должно касаться денежных дел, и еще священник может отказать без причины, и ни за что не станет покрывать убийц, прелюбодеев и насильников. А также государственных изменников, но насчет последних в Храмовых законах не было сказано ничего, поэтому королю пришлось издать свой закон, и было это лет сто назад… всего лишь. Самое главное, что не могло быть обмана, любая ложь при обряде всплывала, а солгавший три года потом не мог переступить порога ни одного Храма.

— Я думаю, твоя мать все-таки надеялась устроить будущее дочки, потом как-нибудь, — пояснила тетушка Сина. — Значит, Тайну хотела сохранить для лорда маркграфа, и тем самым подтвердила его отцовство. В этом, конечно, сомнений не было, но со временем всякое могло случиться. Знаю, она хотела, чтобы милорд дочку признал, он ведь собирался. Может, она и в ратуше Сарталя записала ее рождение, я ей советовала. Но для этого свидетели нужны, и пошлину заплатить в пять ленов, так что не знаю. Но можно выяснить.

— Я и в Храм зайду, — сказал Эдин. — Вдруг Тайна не только для маркграфа, и священник расскажет что-нибудь?

— Конечно, зайди, — согласилась повариха. — Может, и имя сестры узнаешь.

— Я его уже знаю, — признался Эдин тихо. — Я видел ее на портрете. Точь в точь она.

— Вот как! — встрепенулась тетушка Сина и пристально посмотрела на Эдина. — Это хорошо, очень хорошо. Выросла, значит. Здорова?

Эдин кивнул.

Больше она ничего не спросила, только погладила Эдина по голове и сказала:

— Ну, спи…

И ушла.

А тому было на редкость легко и хорошо. Надо же — сестра! Родная дочь его матери. Он бы отцу, неизвестному человеку, который не пожелал его знать четырнадцать лет назад, так не обрадовался. Получается, он теперь не один на этом свете, и она больше не одна, потому что они брат и сестра.

Хотя, конечно, он все разузнает точно. Теперь так вот, с ходу, ни во что верить не будет. Обязательно съездит к той старухе в Лисс, и все-все узнает про маму. Скоро им с Якобом опять уезжать из цирка, ну так уедут пораньше и наведаются в Лисс. Граф не рассердится, что ему с того?..

И все равно, он не сомневался.

Он уснул, и ему даже снились хорошие сны.

А вот когда проснулся… все было похоже на плохой сон. Резкий свет фонаря, вонючая тряпка, прижатая к лицу, чьи-то голоса, сильные грубые руки, из которых он попытался вырваться, боль и темное, глухое забытье. Сон?..

Болела голова, дышать получалось с трудом, челюсти не двигались — мешало что-то жесткое и грубое, руки и ноги ныли и не шевелились. А мир вокруг качался и трясся. Все еще — сон?..

Он застонал, в тело воткнулась боль, и опять пришло забытье, которое показалось почти блаженством.

Потом он проснулся окончательно. Под ним был дощатый пол, который мерно качался. И слева тоже был… нет, не пол. А наверху — небо с облаками.

Эдин переместил взгляд чуть в сторону и увидел деревянный столб с поперечными перекладинами, на котором, как живот толстяка, вздувались грязно-серые латаные полотнища.

Эдин все еще ничего не понимал и готов был списать странное видение на продолжение сна. Хотя, во сне ли, нет ли, он сообразил, что это корабль, парусник. Он давно мечтал прокатиться на паруснике, ни разу еще не доводилось. Но смутное внутреннее чутье подсказывало, что сон этот не обещал быть радостным.

Даже хуже — он не был сном. Окончательно понять это помогла чья-то нога в сапоге, которая толкнула Эдина в бок, не больно, но чувствительно.

— На кой дьявол ты приволок сюда этого цыпленка? — полюбопытствовал резкий, но какой-то скучающий голос. — У нас уже есть камбузный мальчик. Ты, проходимец, думал, на что тратишь деньги?

Эдин вскочил бы, но голова закружилась, и он резко сел, ударившись спиной о какой-то деревянный выступ.

— Ты погляди на него, капитан. Он здоровый, зубы хорошие, прямо на редкость. Крепкий. Вырастет не меньше Малыша Эта.

Рядом стояли двое, один — высокий сухопарый человек в широкополой шляпе и синем камзоле, украшенным золотым галуном, и это именно его сапог поприветствовал Эдина. Собеседник капитана, которого тот красноречиво поименовал проходимцем, был маленький, толстенький, с поросячьими глазками и босой.

— То-то я гляжу, он у тебя на ногах не стоит, — поморщился капитан.

— Но погляди на его зубы! — толстенький сунулся разжимать Эдину рот.

Это было уже чересчур. Эдин извернулся и изо всех сил лягнул «проходимца» в живот, так, что тот согнулся и завопил, а вокруг раздалось бурное ржание — за сценой наблюдало немало глаз.

— Я тебе верю, — согласился капитан, не повышая голоса, — жрать будет за двоих, а грести? Надолго его хватит грести, а? Нам нужен человек на весло, ты понял, порождение всех ехидн сразу? — острые, как буравчики, глаза капитана не переставали внимательно разглядывать Эдина, — где ты раздобыл это недоразумение, и за сколько?

Эдин уже успел худо-бедно осмотреться. Итак, он на корабле. Точнее, на довольно большом двухмачтовом корабле. Корабль, определенно, плывет. Вокруг него, помимо капитана и «проходимца», целая толпа, очень разномастная, от молодых до стариков, и разодетая кто во что горазд. Люди стояли, сидели, лежали, один сидел на низкой скамье, и был, кстати, прикован к скамье цепью. Прикованный, заросший темными волосами детина, одетый в какую-то рвань, вовсе на казался удрученным, напротив — веселился со всеми, разглядывая Эдина. И, естественно, все люди вокруг были мужчинами, как, говорят, и положено на корабле. А их внешний вид ясно говорил, что это не военный корабль, и не торговый, должно быть. Это контрабандисты? Пираты? Кто?..

Эдин был в своих штанах и рубашке, немного порванной на локте, но пропали храмовые браслеты с рук, и пряжка Цирковой гильдии — тоже. И, в общем, не стоило долго размышлять, что же за напасть с ним приключилась. Его украли и продали, вот и все.

Конечно, это незаконно. Да чего там — это преступление.

А что, разве похоже, что все эти люди вокруг уважают закон?..

Теперь Эдин окончательно пришел в себя и был готов к чему угодно. Он подобрался, сел на корточки, слегка опираясь ладонями о палубу. Это движение опять вызвало взрыв смеха — за ним наблюдали, как за цирковой обезьяной.

Борт не так уж далеко, перемахнуть — никто и моргнуть не успеет. И веревки рядом свисают — подпрыгнуть, раскачаться, и он уже на мачте. Наверняка никто не догонит. Но толку-то, если это корабль, кругом вода, а он — не рыба?

— Я не раб, — крикнул Эдин. — Я свободный и никому не должен. Меня нельзя продавать.

Ответом опять был хохот.

— Меня зовут Эдин Вентсивер. Мой покровитель граф Верден, бывший министр короля. Он меня найдет.

А вдруг?..

Опять — хохот…

— Капитан, меня предупредили — он мастак бегать! — заявил «проходимец», — потому он мне и достался всего за тридцать ленов! Так я обещал, что от нас он никуда не денется, и ноги его больше не будет в Кандрии!

Тридцать ленов. Однако! В другой раз Эдин над этим посмеялся бы.

Любая из лошадей, на которых они с Якобом и Аллиель ездили по окрестностям Вердена, стоила раз в десять больше.

«И ноги его больше не будет в Кандрии».

Но этого как раз никак нельзя было допустить.

— Пристегнуть его цепью к лавке, и все дела! — не унимался «проходимец». — Если он не продержится хоть пару месяцев, капитан, я сам отдам в общий котел тридцать ленов!

— Отдашь шестьдесят, — решил капитан. — Ладно, попробовать можно. Кажется, он и правда не совсем дохляк.

Вот тут-то Эдин решил: будь что будет. Развернувшись, как сжатая пружина, он подпрыгнул, повис на веревке, раскачался и в два счета оказался на перекладине. Дальше веревок было больше и лезть не составляло никакого труда. Матросы внизу загомонили весело и восхищенно. А он лез наверх.

Кто-то бросил веревку с петлей на конце, петля пролетела рядом с Эдином.

Скоро лезть стало некуда.

Эдин огляделся. Мачта была куда выше циркового шатра. Но и куда ниже башни, на которую его затащила леди… как ее? — Найла. Впрочем, какая разница, если нельзя думать о высоте. На этот раз не думать о высоте было вообще просто — меньше всего он боялся упасть. Капитан что-то кричал внизу, махая руками, ветер уносил его голос. Вокруг было море, море, море…

С одной стороны — не только море, вдали слабо серела полоска земли. Наверное, до нее можно было бы добраться. Доплыть.

Плавать Эдин никогда не пробовал, но видел, как плавают. Наверное, можно попытаться. Он как-то слышал, что тут главное — не паниковать и и не вдохнуть воду, тогда не утонешь. Но… все равно не понятно было, как это — оказаться в воде и не тонуть?..

Впрочем, люди на корабле вряд ли позволят ему плыть, даже если он вдруг сообразит, как это делается.

Те, внизу, ждали. Им было любопытно — что Эдин станет делать? Не сидеть ему же на мачте вечно. Перспектива быть прикованным к лавке, грести веслом и, может быть, протянуть так два месяца казалась до невозможности грустной. А где выход?

Ничего не менялось, решение не приходило. От безысходности время для Эдина, кажется, словно остановилось. Для него, но только не для людей внизу. Им надоело ожидать развязку, и ее решили ускорить. Эдин не видел, как один из матросов, повинуясь приказу капитана, перелез на перекладину мачты с другой стороны.

Он почувствовал, как крепкие руки легли на его плечи, и уже в следующую секунду летел вниз. Прямо в волны. И тут же несколько матросов прыгнули с борта в воду.

Морское купание получилось недолгим. Сначала он погружался в воду, потом начал всплывать, и лишь только его голова вынырнула на поверхность, как веревочная петля стянула плечи, и скоро он опять был на палубе.

— Ты не настолько несмышленыш, чтобы я стал спускать подобные выходки, — сказал капитан. — Тебя совсем не учили дисциплине и повиновению?

По знаку капитана кто-то рывком сдернул с Эдина рубашку.

— А шкура-то у него нетронутая, гладкая, — не без удивления заметил один из матросов, — не похоже, что невольник, который уже от хозяев сбегал.

— Я не невольник! — встрепенулся Эдин, — меня продали против закона!

— Да замолчи ты, — поморщился капитан. — Сейчас не о том речь. Важно, где ты находишься, и зачем. Невольник, не невольник — что за беда? Тут немало бывших невольников, которые теперь свободны. Может, и ты будешь свободен. Если заслужишь. Но и тогда ты не должен бегать от меня по мачтам моего корабля. Ладно, двадцать горячих, на первый раз. Привыкай.

— Уступите его мне, капитан Венд, — попросил невысокий крепыш в широкополой шляпе с голубым пером, который до сих пор стоял поодаль, а теперь подошел и внимательно разглядывал Эдина. — Мне как раз пригодится такой парень. Я охотно заплачу сто ленов.

— Сто ленов не цена за такого ловкача, — возразил капитан насмешливо. — Он только что неплохо показал себя. Его место, конечно, не на гребцовой скамье, а на мачте. Немного научить, и будет хороший матрос. Тысяча ленов, Кай.

— Он был свободен совсем недавно, — заявил тот, кого капитан назвал Каем. — Взгляните, у него на запястьях полоски светлой кожи от браслетов. Думаю, что от храмовых. А вот тут был знак цирковой гильдии, на плотном шнурке, поэтому след на коже точно повторяет форму знака, — палец крепыша в шляпе скользил по руке Эдина. — Он действительно свободный циркач, член их гильдии не может быть невольником. Он будет тебе повиноваться до первой возможности сбежать, капитан Венд. А сажать его на цепь — расточительство. Пятьсот ленов.

— Ладно, восемьсот. Полагаешь, капитан Кай, что от тебя он не сбежит?

— Шестьсот.

— Тогда шестьсот пятьдесят. Назначенное мной наказание не может быть отменено, естественно.

— Хорошо, шестьсот пятьдесят. Но я хочу, чтобы ему не испортили кожу. Иначе не заплачу шестьсот пятьдесят.

— Без проблем, надо значит надо, — кивнул капитан Венд. — Положитесь на Малыша Эта.

Зря все-таки Эдин решил, что это не кошмарный сон. Такой отвратительной действительности в его жизни просто неоткуда было взяться.

Во всяком случае, теперь он стоил, как две хорошие верховые лошади.

Все происходило очень быстро и деловито: Эдина притянули веревкой к мачте, и рослый детина выступил вперед, покачивая куском плетеной веревки. Остальные подались в стороны, освобождая место.

Детина коротко размахнулся…

Один.

Дерево мачты до сих пор пахнет смолой.

Два.

Во рту появился вкус крови из прокушенной губы.

Три.

На самом деле — терпимо…

Четыре.

В здешнем трюме, случайно, не найдется привидения из семейства графов Верденов?..

Определенно, нет. Как жаль.

Пять… шесть… семь… восемь… двенадцать…

Каждый следующий удар переносить было чуть тяжелее предыдущего.

… девятнадцать… двадцать.

Веревку сняли, но Эдин не спешил шевелиться, и в глазах было темно.

— Чистая работа, — заметил кто-то одобрительно. — Ни капельки крови. Капитану Каю не удастся сэкономить.

— А ты крепкий парень, — благодушно сказал Малыш Эт, сворачивая плеть. — Под конец мог бы и поорать, все бы поняли. Но это потому что я осторожненько. Провинись ты по-настоящему, узнал бы, как это тут бывает. Ладно, приветствуем тебя на борту «Золотой Ракушки».

И те, кто был поблизости, согласно загалдели.

Потом, много позже, Эдин согласился с правотой Малыша Эта — тот, действительно, обошелся с ним по-доброму. Двадцать горячих — понятие неоднозначное.

Жизнь, какая ни на есть, продолжалась.