Глава 26

Напряжение в замке стало осязаемым. Оно витало в воздухе, густое и тяжёлое, как запах грозы перед ливнем. Мы с Каэланом превратились в двух призраков, населяющих одну крепость, тщательно избегающих друг друга вне отведённых часов «исследований».

Эти часы стали настоящей пыткой. Он был безупречно корректен, холоден и сосредоточен. Его вопросы звучали чётко, его манипуляции с магическими инструментами были выверены до миллиметра. Но я видела тени под его глазами, глубже врезавшуюся складку между бровей. Его концентрация была неестественной, натянутой, как тетива, готовая лопнуть. Он не смотрел на меня, а сканировал. И я отвечала ему тем же, пряча за маской покорной испытуемой бурю из обид, горьких шуток и той самой, предательской искры, что никак не хотела гаснуть.

Однажды он проводил эксперимент по «мантии не-вмешательства». Я должна была просто сидеть в кресле, а он создавал вокруг меня сложное энергетическое поле, призванное изолировать мой дар от внешнего мира.

— Теория заключается в том, — объяснял он монотонным голосом лектора, — что если подавить внешние проявления, мы сможем локализовать источник внутри вас.

Поле сомкнулось. Ощущение было странным, будто меня погрузили в густой, вязкий мёд. Воздух перестал вибрировать, свечи горели ровно, пылинки замерли в лучах света. И внутри меня что-то зашевелилось, заскребло, словно зверь в клетке. Мне стало душно, захотелось резко встать, двинуться, что-нибудь уронить — лишь бы разбить эту удушливую стабильность.

Я сидела, вцепившись в подлокотники, и смотрела на него. Он стоял передо мной, наблюдая за показаниями приборов, его профиль был резким и отстранённым.

И тогда я не выдержала.

— Скучно, — громко сказала я, и голос мой прозвучал неестественно громко в гробовой тишине поля. — Ваши эксперименты, лорд Каэлан. Они такие… предсказуемые. Неужели ваш блестящий ум не может придумать ничего более увлекательного, чем запирать меня в магическом стеклянном колпаке?

Он медленно поднял на меня взгляд. Его глаза были тёмными безднами. — Это не развлечение, мадемуазель Марсель. Это наука.

— Наука? — я фыркнула, и звук получился нервным, срывающимся. — Это скука смертная! Вы измеряете моё дыхание, пульс, бог знает что ещё! Вы когда-нибудь просто смотрели? Наблюдали, что происходит вокруг, когда я просто живу? Или вам нужны только цифры в вашей драгоценной тетради?

— Цифры — это объективные данные! — его голос внезапно сорвался, потеряв ледяную ровность. В его глазах вспыхнули зелёные искры настоящего, нефальшивого гнева. — Цифры не лгут! В отличие от… — он резко замолчал, сжав челюсти.

— В отличие от чего? — я поднялась с кресла, и поле вокруг меня затрепетало, на грани срыва. — В отличие от эмоций? В отличие от того, что случилось в карете? Вы хотите сказать, что это была ложь?

— Это была ошибка! — выкрикнул он, и это прозвучало как выстрел. Он сделал шаг вперёд, его лицо исказила гримаса боли и ярости. — Ошибка, которая чуть не стоила мне рассудка! Я не могу думать, когда ты рядом! Я не могу работать! Я не могу… дышать!

Магическое поле с громким хлопком развалилось. Воздух хлынул обратно, заставляя свечи плясать, а бумаги на столе — взлетать в воздух. Мы стояли в центре этого маленького хаоса, тяжело дыша, глядя друг на друга как два врага на поле боя.

— Поздравляю, — прошипела я, чувствуя, как дрожу с ног до головы. — Вы наконец-то получили свои объективные данные. Вот что происходит, когда я «просто живу». Я разрушаю ваше хрупкое равновесие. Я вношу хаос. Так, может, хватит пытаться меня изучить? Может, просто признайте, что я — неподконтрольная сила, и отпустите меня?

— Не могу, — его голос был хриплым, сломанным. Он провёл рукой по лицу, и это движение было непривычно усталым, человеческим. — Не могу отпустить.

— Почему? — в моём голосе прозвучала мольба, от которой мне стало стыдно. — Потому что я ваша лучшая научная работа?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая буря, что у меня перехватило дыхание. — Потому что ты — единственное, что имеет значение! — он почти кричал, его руки сжались в кулаки. — Вся моя жизнь, вся моя логика, всё, что я выстраивал годами — всё это рассыпается в прах, когда я вижу, как ты спотыкаешься о собственную тень! Ты не аномалия, Адель. Ты — катастрофа. Моя личная катастрофа. И я не могу отвести взгляд.

Мы замерли, и в тишине библиотеки было слышно только наше учащённое дыхание. Его признание висело между нами, огромное и пугающее.

И тогда это случилось. С потолка, с самого свода, сорвалась и полетела вниз тяжелая люстра. Не та, что над нами, а другая, в углу. Она рухнула с оглушительным грохотом, разбивая паркет и рассыпая хрустальные подвески, как слёзы.

Мы оба вздрогнули и инстинктивно рванулись — не прочь от опасности, а друг к другу. Его руки обхватили меня, прижали к себе, мои вцепились в его камзол. Мы стояли, прижимаясь друг к другу, слушая, как затихает грохот.

— Видишь? — прошептал он, его губы коснулись моих волос. — Даже замок не выдерживает.

Я закрыла глаза, чувствуя тепло его тела, стук его сердца. Он был прав. Это была катастрофа. Прекрасная, ужасная, неизбежная.

— Что нам делать? — спросила я, и мой голос прозвучал потерянно.

Он медленно отстранился, его руки всё ещё лежали на моих плечах. Его взгляд был тёмным, серьёзным.

— Я не знаю. Но я знаю, что не могу продолжать вот так. Притворяться, что ничего не было. Что ничего нет.

Он посмотрел на разбитую люстру, затем снова на меня. — На сегодня эксперименты окончены.

И он повернулся и ушёл. Но на этот раз его уход был другим. В нём не было бегства. Было тяжёлое, нерешительное отступление. Как если бы он отходил от края пропасти, но не мог заставить себя уйти совсем.

А я осталась стоять среди осколков хрусталя и собственных разбитых убеждений, понимая, что ледяная стена между нами дала трещину. И теперь через неё пробивался огонь. Огонь, который мог либо сжечь нас дотла, либо отлить во что-то новое. Что-то прочное. Или что-то хрупкое, как этот хрусталь под ногами.