Глава 39

Я не дышу, когда ключ проворачивается в замке. Глотаю слезы, чтобы позорно не разрыдаться.

Мама воркует с Денисом, как заботливая теща с любимым зятем. Мне она сегодня написала, что приедет только послезавтра или завтра, если получится перенести рейс, но это вообще маловероятно, потому что на все рейсы жуткий овербукинг.

И я, блин, старалась, а она… Мое детское сердечко не справляется с предательством самого близкого человека.

– Вы проходите, Денис. Проходите. И обязательно мне все-все расскажите. Я думала, Настя просто постеснялась сказать, что вы вместе, когда мы встретились, а она бросила такого приятного молодого человека, – открыв дверь, мама пропускает Савицкого вперед. – Свет там справа, руку немного отведите, будет выключатель.

– Я думаю, она немного запуталась. Так бывает, все мы склонны совершать ошибки.

Когда в прихожей загорается свет, мы втроем пялимся друг на друга. Денис выглядит удивленным, но держится профессионально, мама пугается до чертиков и, охнув, хватается за сердце. А я… я все еще не могу справиться с торчащим из спины ножом, потому что он вошел аккурат между лопаток, куда я не в силах дотянуться.

– Вы вообще нормальные? – все, что могу спросить дрожащим голосом.

Меня немного покачивает. Состояние такое, что еще чуть-чуть, и грохнусь в обморок.

– Боже, Настя, разве можно так пугать? Десятый час, а ты здесь! Ты, что ли, одумалась и вернулась домой, чтобы не тратить деньги зря? – вместо приветствия выдает мать. На извинения я даже не рассчитываю.

– Я собиралась уходить, – отвечаю, едва ворочая языком. – И как давно вы сговорились? Мам, ты же должна была приехать завтра или послезавтра!

Она захлопывает дверь. От громкого звука подпрыгиваю на месте. Конечности оживают.

– А ты не ори на весь дом, чтобы соседи слышали. Приехала, когда дали билеты. Сегодня-завтра, какая разница? – она фыркает и, расстегнув пуговицы на шубе, снимает ее, отправляя на вешалку. – Или ты будешь мать допрашивать? – ее взгляд падает вниз. – Ну и чего ты топчешься мимо коврика? Насть, в самом деле, как маленькая! Знаешь же, что у меня спина больная, и полы мыть мне уже не так легко, как двадцать лет назад.

– Они чистые, – все еще растерянно отвечаю, имея в виду полы, а не сапоги, хотя с них тоже грязь кусками не отваливается. Мама в это время суетливо стягивает обувь, ставит ее на край коврика с потертой надписью «welcome». А я вдруг понимаю, что она делает. Она же просто отвлекает меня от проблемы, вынуждая переключиться на пылкую речь! – И не уходи от темы. Почему вы вместе?

– Насть, давай я тебе все объясню. Не нужно беспокоить маму. – Денис тянется ко мне. Когда пальцы касаются плеча, я отшатываюсь, как будто ко мне прислонили что-то горячее.

– С тобой я вообще не хочу разговаривать! – кривлюсь. Откуда-то появляются силы. Вероятно, это те, которые придала мне злость. – Мы расстались. Наши отношения закончились. Теперь мы только коллеги, и у тебя нет никакого права обсуждать меня с моей же матерью.

– Настя, не горячись и не кричи на гостя, – встревает мама, едва ли не загораживая собой Савицкого.

– Гостя? Серьезно, мам? Мой бывший для тебя гость, а мне нужно просто заткнуться?

– Я не так тебя воспитывала, Анастасия, – строгий тон на меня больше не действует, и мама это знает, но все равно не стесняется применять, когда ей что-то нужно. – К гостям нужно относиться уважительно.

– Уважительно? – морщусь, потому что нож, торчащий между лопатками, прокручивает невидимая рука, оставляя рану шире и глубже. Боль пронзает каждую клеточку. – К тому, кто заговаривает тебе зубы за моей спиной?

– Настя, все совсем не так… – вздыхает Денис.

– А как? Хотя нет, знаешь, не отвечай. – Тело трясет как в лихорадке. Юркнув к двери, я снова открываю ее и жестом указываю Савицкому на выход. – Лучше просто уходи.

– Настя! – вспыхивает мама в праведном гневе. – Да разве так можно? Постыдилась бы! Денис за тебя, между прочим, беспокоится, а ты заботливыми мужчинами разбрасываешься.

– Я? Заботливыми? – У меня не хватает слов, чтобы произнести что-либо еще. Они все застревают в горле, их давит шок и оцепенение, в которое я снова впадаю. Когда речь заходит о заботе, я невольно вспоминаю объятия Никиты, его нежные поцелуи в макушку и лоб. Это тепло ни с чем не сравнимо, а искреннее желание оградить меня от всего и просто подарить немного уюта беспощадно топит мое бедное сердечко.

– Ты какая-то притрушенная сегодня, Насть, – мама склоняет голову набок.

– Ирина Павловна, позвольте все же мне поговорить с Настей, – мягко произносит Денис, все еще стоя за маминой спиной.

– Мы не будем разговаривать. Ты сейчас же свалишь отсюда и больше никогда не переступишь порог этого дома!

– Настя! – хватает меня за руку мама и встряхивает. – Хватит! Что ты себе вообще позволяешь? Это мой гость. Мой, слышишь?

Плотина, до этого сдерживавшая весь мой напор, вдруг трещит. Терпение, натянувшись слишком сильно, рвется. В моих глазах собираются слезы. Парочка даже скатывается по щекам. Внутри меня, по ощущениям, разорвалась атомная бомба, но только меня не размазало на части, просто перемололо внутренности, оставив острую боль, с которой невозможно справиться.

– А я твоя дочь, мам! – кричу, забыв о соседях. Мама театрально закатывает глаза и вздыхает. – И ты должна быть на моей стороне, а не какого-то гостя, который пытается настроить тебя против меня! Почему ты готова выслушать его, а мне только закрываешь рот? Тебе правда так плевать на мою жизнь и мои чувства?

– Ох, Господи, послал же ты мне дочь-истеричку. Вся в папашину мать, царствие ей небесное, – произносит речитативом, будто я только и делаю, что закатываю истерики. – Успокойся, Настя, никакой катастрофы нет. Иди приведи себя в порядок, а потом извинись, и мы вместе будем пить чай, – она указывает мне на ванную. – Не порти вечер.

– Я не собираюсь извиняться. И знаешь что, мам? Больше я сюда не приду. – Выкладываю из кармана куртки ключи от квартиры и оставляю их на тумбочке. Сердце бьется в груди, удары ощущаются даже на кончиках пальцев. Горло стягивает невидимой проволокой, но я уже не останавливаюсь. Принять правильное решение иногда болезненнее всего. Облизываю губы, перевожу взгляд на мать. У нее на лице – недовольство, как и всегда. Я плохая дочь, которая посмела испортить ее чудесный вечер и закатила истерику. И, конечно же, во всем виновата только я. – И в следующий раз, когда тебе понадобится помощь, звони своему прекрасному гостю. Моего номера для тебя больше не существует.

Сердце обливается кровью. Я едва стою на ногах. Мне хватает сил только бросить последний взгляд на побледневшую маму. Она хватается за сердце, и на миг, одновременно короткий и невозможно длинный, мне хочется броситься к ней, подхватить, обнять. Сказать, что я дура, и попросить прощения. Но я прекрасно знаю, что с сердцем у мамы все в порядке, как и со всеми остальными частями тела. Ведь это я в прошлом месяце оплачивала ее так называемый медосмотр и наблюдала, как на карте стремительно тает моя зарплата.

Покачав головой, я отворачиваюсь и, с трудом переставляя налившиеся свинцом ноги, выхожу из квартиры.

Дверь за моей спиной захлопывается быстро, я даже не успеваю пройти метр по пролету до лестницы.

Сквозняк подталкивает в спину, и я, всхлипнув так, что эхо разносится на два этажа вверх и столько же вниз, сбегаю по лестнице, глотая слезы. Толкаю дверь подъезда и почти вываливаюсь на улицу.

Мороз не щадит – принимается щипать мокрые щеки, но эта боль не сравнится с той, что внутри. Приложив ко рту шарф, я громко кричу и захожусь в настоящей истерике. Каким-то чудом продолжаю переставлять ноги. Быстро сворачиваю в арку, в полную темноту.

Из-за слез почти ничего не видно. Дышать носом больше не получается, и я отбрасываю шарф, набирая в рот побольше воздуха. Плечи трясутся. Приваливаюсь плечом к промерзшей стене – ее холод чувствуется даже через куртку.

Вспыхнувшая истерика быстро сходит на нет. Наверное, я была готова к подобному исходу. Я никогда не была для мамы хотя бы на втором месте. Как оказалось, я не удостоилась даже первой пятерки.

В голове ворох мыслей, но я не могу зацепиться ни за одну из них. По ощущениям – я осталась совершенно одна в огромном, холодном и злом мире. Даже панельки смотрят на меня угрюмо, будто насупившись. Агрессивные, большие. И среди них маленькая я, которой пожалели крохотную каплю тепла.

Не понимая, что делаю и куда бреду, я просто переставляю ноги, удаляясь от маминой квартиры. В груди – дыра. Терять родителей, когда они еще живы, больно. Разрушать собственные иллюзии – больно. Продолжать жить, несмотря ни на что – невыносимо мучительно.

Я не обращаю внимания ни на случайных прохожих, которые интересуются, все ли со мной в порядке, ни на собаку, хвостом идущую за мной до перекрестка. Едва не перехожу на красный и не попадаю под машину.

Ночной город прячет мою боль, окутывая ее тьмой. И я просто продолжаю идти, надеясь, что там, куда приду, я найду покой.

На середине пути понемногу возвращается ясность, а когда я останавливаюсь перед Ледовым Дворцом и смотрю на часы, сердце уже подпрыгивает от волнения. Я стираю слезы перчатками, но красное лицо и зареванные глаза выдают меня с потрохами.

Пританцовываю на месте. Оказывается, я ужасно замерзла, но внутрь не захожу. Там я точно раскисну и опять разведу сырость, а тут, примороженная, еще держусь. Когда на парковке пищит уже знакомая сигнализация и включается автозапуск, я вздыхаю с облегчением и даже улыбаюсь впервые за вечер.

Через пять минут на улице появляется Орлов в компании сокомандников. Вадик, Миша и Леша. Прекрасные парни, которых я успела узнать слишком хорошо.

Никита замечает меня сразу же. Быстро прощается с парнями, те радостно машут мне. Я киваю и снова робко улыбаюсь. Ребята не задают вопросов, не подшучивают и даже не свистят вслед Никите. Просто загадочно улыбаются и, громко пожелав нам хорошего вечера, уходят.

– Настюш, если это сюрприз, то я самый… – он осекается, подойдя ближе и заметив мое зареванное лицо.

Я поджимаю губы, молю подбородок не трястись от слез и, выдавив из себя улыбку, самым беззаботным тоном спрашиваю:

– Можно я сегодня переночую у тебя?

Потому что мне больше нигде не будет так спокойно, как рядом с тобой.

– Эй-эй, малыш. Конечно, что за вопрос, – Никита, поправив огромный баул с формой, сгребает меня в объятия. Целует в макушку прямо через шапку. Прижимается всем телом, как огромный пластырь к ране. Приходится до боли закусить щеку изнутри, чтобы позорно не разреветься перед ним. – Пойдем в машину, – говорит мягко и, опустив руку, переплетает наши пальцы.

Я жмусь к нему все пятьдесят метров. С трудом отлепляюсь, когда Никита бросает в багажник сумку. Кажется, если между нами будет хотя бы миллиметр, я развалюсь на месте.

– Насть, ты меня пугаешь, – тянет задумчиво, осматривая меня с головы до ног.

– Я сама себя пугаю, – шмыгнув носом, пожимаю плечами и смотрю на Орлова с замиранием сердца.

– А давай-ка назад, – открыв дверцу, Никита помогает мне залезть на заднее сиденье и забирается следом. Стянув с себя куртку, бросает вперед. Помогает раздеться мне и только потом обнимает, распластав по своей груди. – Теперь рассказывай, что случилось.

Но на слова у меня не остается сил, и я снова плачу.