Глава 40

Мои шаги — это не прогулка. Это слепое движение вперед, хотя каблуки туфель не дают полностью ослепнуть. Я чувствую каждый из восьми сантиметров, стучу ими по асфальту…

И я рада быть одна даже несмотря на то, что именно сейчас, именно в этом «соло» ощущаю давление большого города, как никогда. Я закрываюсь от него тем, что обнимаю себя руками под грудью и сильнее ускоряю шаг.

Мне не хватает минуты, чтобы остыть. Ни минуты, ни двух. С такой горячей головой я могу нагулять километр на восьмисантиметровых каблуках и не заметить.

Вибрацию телефона я замечаю только потому, что все это время сжимала его в ладони. Вибрация напоминает мне о том, что мобильник у меня в руке, ведь я даже не помню, как он туда попал.

Сообщение, которое я читаю, заставляет лишь снова почувствовать свой аффект, но никак не веселье. Хотя и его тоже, только колючее, а не обволакивающее.

Буквы пляшут, но сообщения от Голикова не такие длинные, чтобы были проблемы с прочтением.

kirill_vibe: «Это было жестко».

kirill_vibe: «Кто ты? Я тебя знаю?»

Меня не злит его вторжение, кажется, вся моя злость досталась Максу. И это вторжение меня не замедляет, ведь я не пытаюсь вникать в смысл полученных сообщений.

Я просто бегу по тексту глазами и выхватываю из него слова.

kirill_vibe: «Давай знакомиться, я Кирилл…»

Мой ответ — это смешок, который не получается сдержать, ведь «юмор» Голикова чешет что-то внутри. Когда я все же сбавляю скорость, его сообщение — это первое, к чему я возвращаюсь. Оно по-прежнему не вызывает злости, ведь оно в самую точку. Меня действительно подменили, и на самом деле я даже не уверена, когда именно это произошло…

Три месяца назад? Или два? Может, месяц? Или две недели?

Проспект так шумит, что этот шум перемещается мне в уши.

К шуму этого города я давно привыкла, а вот к чему нужно привыкнуть еще, так это к тому, что теперь с Москвой у меня есть одна жирная ассоциация, которая затмевает все другие.

Это человек, которому данный город до мозга костей подходит, ведь быть в эпицентре событий для Багхантера норма. Он просто вплетен в ДНК столицы и, я уверена, никогда не был с этим городом в конфликте.

Нашему молчащему онлайну уже две недели. Не только ему. Мы не общаемся вообще, ни в Сети, ни за ее пределами. Я думала о том, чтобы это прекратить, всего два раза, но это были пыточные сомнения.

Это была ломка, которая заставляла открывать, а потом закрывать переписку, ведь каждый раз, открывая ее, я вспоминала, почему попросила Багхантера уйти.

Потому что балансировать между ним и проблемами моей семьи — это процесс, который выматывает. Высасывает из тела способность расслабиться, даже когда оно оттрахано до комы.

Даже когда я сама хочу расслабиться.

Я попросила его уйти, потому что для самореализации мне нужен кислород, а не вечно сидящая на подкорке тревога. Я выбрала… кислород, а вместо тревоги — пустоту мыслей. Отключила их. Отключила от питания.

Этот «отпуск» получился отличным, если не учитывать дни ломки и те приливы волнения, которые я испытываю теперь, вернувшись. Приливом меня омывает сейчас, когда двигаюсь по улице во власти своей «ассоциации». Все здесь напоминает о НЕМ.

Я снова делала это — два дня, с тех пор как вернулась: открывала и закрывала переписку с Пашей, потому что написать ему — значит вытолкнуть себя из зоны комфорта снова.

Вернуться туда, на чем мы закончили, — дерьмовая идея, и у меня для этой проблемы нет никакого решения!

Я закрываю переписку, потому что… не уверена, что он сам этого хочет.

Паша отдыхает, здорово проводит время. Я уверена в том, что это так, потому что его улыбки на фотках, которые он постит, — настоящие. Не какие-то мегаослепительные, они Охотнику просто не свойственны, но уверенные и… открытые.

Люди, которые присутствуют с ним в кадре, мне не знакомы, но это, естественно, не удивляет.

Я не набираю ему сообщение ни через день, ни через два, а через четыре из мысленной зарубки это намерение превращается в мираж. Может быть, я просто жду того, что в его сторис наконец-то мелькнет окно иллюминатора?! Паша не спешит домой даже через неделю, и это, наверное, совершенно нормально, учитывая то, как много он… работает.

Совершенно нормально, что я перестаю этого ждать, потому что, чем ближе становится день суда, тем сильнее мое внимание концентрируется на родителях.

Суд через две недели, и от нервозности они ушли в сторону молчаливого ожидания.

Состояние Макса мне не известно, потому что он избегает со мной общения, решив за меня проблему того, как делить с ним кислород родительской квартиры, когда я там появляюсь.

Мне плевать, больше волнует то, что поведение матери стало для меня тревожащим.

После того несостоявшегося ужина она словно боится, что я могу больше не прийти.

Боится потерять со мной контакт. Контакт во всех смыслах, как… ментальный, так и физический. Ее звонков стало в три раза больше, иногда она звонит просто так, даже несмотря на то, что нам не всегда удается найти общие темы для разговоров. Даже если разговор длится три минуты.

Она избегает разговоров о Максе, по крайней мере, практически не упоминает его имя. А насчет моего мнения о брате — никто не пытался его оспорить. Наверное, все просто дико устали!

Отец продал машину, взамен купил, по его же собственным словам, рухлядь, но внезапно это стало поводом не для хандры, а для веселья.

Папа сказал, что ему как будто снова тридцать. Это ведь позитив там, где его не ждали. Или это новый навык отца — искать позитив там, где его нет.

Я пообещала отцу фотосессию с его новым авто, чтобы освежить ощущения от «новой молодости», и это было весело. Его теплый поцелуй греет мою щеку, даже когда я добираюсь до дома.

Решаю не убирать осеннюю серость при обработке, она добавляет фотографиям ретро-стиля. Результат нравится мне настолько, что я намереваюсь добавить эти фото в свое портфолио.

Листая фотографии на дисплее фотоаппарата, я опускаю голову на подушку, и она становится очень тяжелой от усталости. Я убираю камеру в сторону и выключаю свет, но минуту, а может, и больше продолжаю держать глаза открытыми.

Просто гляжу в темноту, пока веки сами не закрываются, решая за меня, готова я уснуть или нет.