Глава 43

Мое сердцебиение учащается само собой.

Просто в последние недели было так тихо. Вокруг моей семьи и внутри нее. Наши эмоции, действия. Все остановилось, замерло в ожидании. Все затихло, и эти пропущенные звонки в статичном болоте последних недель выглядят техногенным взрывом. Так выбиваются из общей картины, что вместе с участившимся пульсом у меня на руках волоски встают дыбом.

Я перезваниваю на ходу, пока выскальзываю из дома опять, заткнув одно ухо пальцами. Мама отвечает после третьего гудка, из-за чего ее «алло» слегка тонет в орущей у меня за спиной музыке.

— Привет… — выдыхаю я, удаляясь по дорожке.

— Ты уехала, — обращается она сама к себе. — Ты говорила, я забыла. Ну ладно. Утром звонил адвокат… — быстро тараторит мама. — Истец предлагает нам мировое соглашение…

— Мировое? — выпаливаю я как болванчик.

— Кажется. Пока ничего толком не знаем, какие условия. Ничего не понятно. Папа поехал встретиться с адвокатом, потом все расскажет. У меня голова кругом, так волнуюсь…

Сердце уже скачет где-то в горле, так что мой совет звучит рваным и запальчивым:

— Лучше приляг.

— Да куда там. Даже сидеть не могу. Пойду пройдусь…

— Давно… давно он уехал?! — спрашиваю я будто вдогонку.

— Папа? Только что. Минут десять назад…

Она обещает позвонить, когда что-то прояснится.

Необходимость висеть на вот таком испорченном телефоне внезапно превращает меня в бурлящий вулкан, но просить сейчас отвезти меня обратно я могла бы, только если бы стоял вопрос жизни и смерти.

Тим пошлет меня к черту. Мы добирались почти два часа!

Мое собственное волнение ничем не уступает материнскому. На самом деле я понятия не имею, что мне делать, что думать и на секунду — где вообще нахожусь. Вот так по щелчку пальцев все обнулилось. Все планы стерты, все мысли, словно дверь в мой мир вынесли с ноги.

И самое смешное, что человека, которому мы всем этим обязаны, даже нет в стране.

По крайней мере, об этом рассказывают его соцсети, в которые я стараюсь заглядывать дозированно, чтобы поддерживать эту чертову дистанцию между ним и своими мыслями! Я не видела в его сторис иллюминатора, там по-прежнему дубайские пейзажи.

Пейзаж вокруг меня самой размывается, я не в состоянии сконцентрировать зрение на чем-то одном, будь то носы моих кроссовок или оборудованная в центре двора зона для костра. С концентрацией внимания у меня то же самое, мой айкью, кажется, резко скатился до нуля. Я в состоянии только искать тишины, потому что ее альтернатива раздражает.

Мне кажется, я вытаптываю гравий вокруг дома не меньше часа, но не могу заставить себя вернуться внутрь. Только когда солнце прячется и в футболке становится холодно, потому что толстовку я оставила болтаться на ручке своего чемодана.

Его убрали в угол, чтобы не мешался под ногами.

Я ловлю взгляд Тимура — друг на диване с бутылкой пива, и он не выражает особых эмоций по поводу того, что я в этом уикенде пока присутствую в качестве возникающей время от времени тени.

Уже привык.

Я забираю толстовку и снова ухожу. Не надеюсь найти себе место, не тогда, когда резиной растягивается ожидание звонка, в который уперлись все мысли до единой!

Он раздается через два часа, когда, подтянув к груди колени, я сижу на кровати в выделенной мне комнате.

Меня сюда проводила девушка по имени Мишель. Ее чемодан, как и мой, не разобран. Наше знакомство было коротким, в последний раз я видела ее, когда они с Тимуром поднимались на второй этаж.

Я занималась подсчетом минут. Они тянутся так долго, что пульс успел превратиться в нитку, но, как только просыпается телефон, просыпается и пульс.

— Да? — говорю я в трубку, вскочив с кровати.

— Нам предложили возместить судебные издержки и выплатить компенсацию, — шипит маминым голосом динамик. — Сумма… нормальная…

Она называет ее, и я с силой прикусываю губу.

Действительно нормальная, вполне подъемная для Макса, хоть и не в ближайшей перспективе. В какой именно — не хочу знать. Год, два, три. Больше? Это будет зависеть лишь от моего брата.

Мать озвучивает раньше, чем я успеваю хоть как-то отреагировать:

— Не торговаться же нам?! Папа согласился. Не стал даже откладывать. Мы сразу все подписали. Максим… подписал. Все документы…

В моем горле формируется теснота, и я не могу назвать точную причину. Это облегчение или что-то другое. Не имеющее отношения к этому суду, к этому мировому соглашению!

— Да… — выдавливаю я. — Все правильно. Вы правильно сделали…

— У меня так разболелась голова… вот теперь я могу прилечь…

Я смотрю в пространство, оставшись одна. Мы мало что можем друг другу сказать, ведь еще даже не понимаем, стоит ли друг друга поздравлять. Возможно, из этого ступора я выхожу первая, пусть и удаленно. Пусть и не могу поделиться мыслями в моменте.

Я наверняка первая!

Первая понимаю, что мы можем друг друга поздравить, ведь я уверена, что ни одна цифра в этом мировом соглашении не была взята с потолка. У меня достаточно инсайдерской информации, чтобы это понимать! Они все взвешенные и представляют собой лучшее из того, на что мы могли рассчитывать!

Насколько это справедливо? По отношению к… обеим сторонам.

Об этот вопрос я спотыкаюсь и не знаю ответа. Ни через пять минут, ни через десять, когда снова оказываюсь на улице, обходя стороной толпящуюся вокруг костра компанию.

Меня кружит на месте в том состоянии, когда к щекам хочется приложить лед. Я боюсь совершать какие-то действия, потому что они кажутся мне импульсивными.

Мы не общались три недели!

Я толком не знаю, где он находится. Два дня назад Паша водил квадроцикл по пустыне, с тех пор в своих соцсетях не появлялся.

В конечном итоге я делаю то единственное, на что хватает моих кипящих мозгов. Откусывая от губы кусочек кожи, набираю Багхантеру сообщение:

«Привет. Я не знаю, что сказать. Просто хочу сказать спасибо от нашей семьи. Ты не представляешь, как это важно для нас…»

Для меня…

Я печатаю два этих слова и тут же стираю, а потом пишу снова и снова стираю.

«Мы очень благодарны. Спасибо».

Я чувствую очередной прилив жара к щекам, потому что все это кажется не тем, но мои сообщения уже улетели.