Глава 65

На самом деле я давно так углубленно не общался с поисковиком. Как бы тупо ни было, но на случай произошедшего с Аделиной лично у меня методички нет, поэтому ответы на вопросы я ищу в Сети. Единственное, что знаю точно: это не случайность.

Насколько сильно это бесит?

Это бесит настолько, что я целенаправленно отключаю эмоции, потому что они мешают. В принципе, даже сейчас для меня это не сложно — когда я зол, башка у меня, как правило, холодная, но я не беспристрастен. Было бы по-другому — не долбил бы по клавиатуре так, будто вколачиваю буквы в экран.

Единственным полезным механизмом решения проблем моя башка считает действие, и лучше не тупое; так вышло, что с фильтрами у меня все в порядке, поэтому лишнего времени я почти не трачу.

Тем не менее я начинаю, пока за окном еще светло, а заканчиваю, когда уже нет. Темно в том числе в квартире. Почти везде за пределами моего рабочего места. Свет по традиции Аделина оставила только на кухне. Я не знаю, как давно это было, когда именно она переместилась на кровать, но, пока я раздеваюсь в тишине, Аделина спит.

Я шумлю разве тем, что расстегиваю ширинку на джинсах. Смотрю на кровать исподлобья, прежде чем выключить телевизор, который оставили включенным.

Я опять ощущаю себя сапером, но сейчас скорее потому, что, когда я в постели, меня там много, поэтому двигаюсь, стараясь не болтать матрас.

Аделина не реагирует. В том числе, когда обнимаю ее одной рукой и плотно прижимаю к своему телу.

Если не разбудил до этого, то, наверное, должен был сейчас, когда громко дышу на расстоянии в полшишки от ее уха. Я знаю, что разбудил, но она по-прежнему не реагирует. В том числе, когда я целую ее висок, а потом плечо, но меня предельно радует то, что я больше не вижу и не слышу ее слез. На их фоне тишина ощущается нормально, даже если я знаю, что Аделина не спит.

* * *

Я ухожу рано утром, чтобы пересечься со своим адвокатом, которому должен пару живых подписей на документах. Отношения у нас доверительные, примерно такие, какие должны быть между родственниками: он мой двоюродный брат с разницей в возрасте восемнадцать лет.

Ради еще одной встречи еду за МКАД, и если до этого я долбил по клавиатуре, то теперь на фоне плохого терпения давлю на газ. Сейчас злость уже перестала быть фоном, но, в отличие от Аделины, потребности «уйти из чата» я не ощущаю. Желания противоположные — мне хочется «чат» разъебать.

Я не звонил и не писал — еще нет двенадцати, не хотел разбудить, если Аделина все еще спит. От нее тоже сигналов не поступало, чтобы я считал по-другому, поэтому если я и спешу, то больше для того, чтобы выбраться из пробки, которая меня заебала.

Она не спит.

Я слышу, как работает телевизор, когда захожу в квартиру.

Этот звук — единственный, активности тоже никакой, потому что Аделина снова обитает на диване, и снова в том же положении, что и вчера: прикрывшись пледом, смотрит на экран.

Я вернул ей ноутбук еще вчера ночью, положил на журнальный стол, но она, судя по всему, к нему не прикасалась. По крайней мере, он выглядит так, будто не сдвинулся с места ни на миллиметр.

Ее глаза опускаются вслед за мной, когда я сажусь на корточки напротив дивана. Аделина только моргает. Я бы не назвал ее напряженной, но уже не уверен, что эта… инертность нравится мне больше. И этот взгляд, будто ей абсолютно все побоку, мне тоже не нравится.

Наверное, фишка еще и в том, что обычно мы на одной волне. Физически и в плане эмоционального тонуса, поэтому совпадаем в выборе совместного досуга. Трахаться, выйти из дома или лечь спать. Я не припомню, чтобы мы расходились во мнениях.

Сейчас мы максимально не совпадаем.

Это баг.

Я окидываю взглядом кухню поверх спинки дивана. Без особой тщательности, чтобы не бросалось в глаза. Там все стерильно. Я не завтракал, Аделина, судя по всему, тоже. Это тоже баг, но как реагировать на него, я совершенно не в курсе. Это закрытая дверь, и я смотрю в пол пару секунд, чтобы устаканилось.

— Как голова? — снова смотрю на Аделину.

Она пожимает плечом и отвечает:

— Нормально…

На самом деле на ее лице не совсем по нулям. Там есть ожидание, пусть и слабое. Наверное, размером с ее надежду, и я уже не знаю, что хуже, ноль или плюс один.

— Вернуть профиль можно только официально, — говорю я ей. — Через службу поддержки. Но все фото твоего лица снесли. Их и было не так много. Все контакты тоже снесли. Подтверждение личности не сработает, здесь ничего нельзя сделать.

Аделина переводит взгляд на телевизор.

— Понятно, — тихо проговаривает она.

Мотнув головой, я тоже пару секунд смотрю на телик. Затем снова на Аделину.

— Я нашел хакерские IP-адреса, с которых велись подозрительные действия. Заходы в основном из других стран, но один ай-пишник был московский. Причем в радиусе километров тридцати. По IP найти человека можно только через правоохранительные органы, но у меня, собственно, и так на примете есть человек пять-шесть. Но нас, наверное, не хакер интересует, а заказчик. Здесь тоже вариантов не много, можно предположить, зная исходные. Не так много вариантов, кто это мог быть…

— Я, наверное, его знаю? — произносит она с черной иронией.

Слегка тяну, прежде чем сказать:

— Да. Скорее всего, ты его знаешь.

На ее губах что-то вроде понимающей улыбки.

Потом она сообщает:

— На самом деле мне все равно, какая теперь разница. Ничего уже не исправить. Ты и сам знаешь, кто такой Макс. Даже если он извинится… Да хоть на коленях… Мне это не нужно. Ни видеть его, ни слышать.

Я не могу не согласиться с тем, что его извинения нахер не нужны, но не в остальном.

— Я думаю, что твой брат должен ответить.

— Я не буду подавать на него в суд, — фыркает Аделина. — Мне все равно, даже если он с лица земли исчезнет…

— Примерно это с ним и произойдет, — заверяю я.

На ее глазах появляется тонкая пелена влаги. Аделина смотрит на меня, и крылья ее носа дрожат. Она поджимает губы, сдерживая их дрожь.

— Мне все равно, как я и сказала… — сдавленно произносит она.

Я верю.

В сущности, мне тоже на судьбу Макса Сотникова класть, но из доступных мне теперь действий это все, что осталось, а действовать мне пиздец как хочется.