Глава 66

То, что ей все равно, я ощущаю очень отчетливо.

За три дня распорядок ее дня не особо изменился. В основном она проводит время на диване с пультом от телевизора в руке. Смотрит все подряд, от сериалов до каких-то реалити-шоу и познавательных программ.

Это то, что я вижу, уходя из дома и приходя, и такая стабильность напрягает.

Я не видел, чтобы Аделина с кем-то общалась по телефону. Некоторые звонки она просто отбивает, на другие отвечает эсэмэсками.

За это время не уверен, что видел даже, как Аделина перемещается в пространстве, не говоря о том, чтобы увидеть, как она ест или пьет. Какие-то процессы я отслеживаю по коробкам из-под китайской еды, которые попадаются на глаза в мусорном ведре.

Я каждый раз подавляю желание изучить, насколько они пустые. Прикладываю для этого усилия. Теперь мне действительно приходится их прикладывать, чтобы не заглядывать в ее тарелку. Наверное, сейчас я по-настоящему почувствовал, почему это может кому-то не понравиться. Это действительно личное, и полномочия вмешиваться мне никто не выдавал.

Это закрытая дверь.

Уверен, она лучше знает, что и как ей делать, поэтому я не вмешиваюсь в ее рацион. Ни в рацион, ни в распорядок, но мне ни то, ни другое не нравится. Это ощущение в голове сгущается, именно поэтому утром, вместо того чтобы расслабиться от соприкосновения члена с ладонью Аделины, я открываю глаза и смотрю в потолок.

Ее колено скользит по моему бедру. Аделина гладит меня через трусы и сжимает. Губами проводит мне по шее, слегка кусает. Ее ладонь излучает мягкое тепло, от которого башка вращается. Когда теснее прижимается, я чувствую соприкосновение с ее грудью, и это дает мощнейшее ощущение того, что со мной под одним одеялом находится девушка.

— Пф-ф-ф… — я выдыхаю в потолок.

Дыхание, которое касается шеи, прерывистое и частое.

Может, в этом тоже причина, почему я продолжаю смотреть в потолок, вместо того чтобы помочь Аделине мне дрочить. Она решает разобраться с ситуацией сама: отбрасывает одеяло и садится на меня верхом, но даже в этом движении я чувствую скорее рывок, чем плавное перетекание, которое является ее естественной формой в сексе, но, видимо, не сегодня.

Мне эта форма нравится. Видимо, я фанат мягких форм. Наверное, так же выражу свое отношение к искусству, если спросят. То, что по этому поводу у меня появилась какая-то точка зрения, — ступень саморазвития, и все благодаря девушке, которая рядом.

Я узнаю о себе многое.

Она смотрит в мои глаза секунду, но мне достаточно, чтобы понять: я вижу плохое настроение. Точнее, злость. Поджатые губы, тонкую пелену слез на глазах.

Аделина упирается руками в мои плечи, опускает голову и двигается, создавая между нами трение, но у меня от этого нарастает разве что рассинхрон между головой и телом. Они живут каждый своей жизнью, но в подавляющем большинстве случаев я все же думаю головой, и сейчас она побеждает.

Я поднимаю руку и тру глаза.

Кажется, движения на мне становятся настойчивее, и я останавливаю их, положив ладони на голые бедра.

— Доброе утро, — произносит Аделина.

Я слышу всплеск эмоций. И хоть я не видел ее эмоций три дня, в этот раз терпеливым быть не могу.

— Доброе, — говорю хрипло.

Аделина стягивает с себя майку, оставаясь в одном белье.

Ее соски напряжены, как и тело, а взгляд все такой же — закатанный в пелену. Резкий, быстрый, как и ее дыхание. И как движения.

Я не сомневаюсь в том, что Аделина мокрая, но все равно не иду ей навстречу, когда она пытается снова начать двигаться.

— Может, лучше позавтракаем? — спрашиваю я, пытаясь не давить.

Губы Аделины становятся еще тоньше.

Не знаю, от чего именно: от того, что я впервые в жизни не отвечаю на ее предложение заняться сексом, или от того, что я задал неудобный вопрос. В любом случае эффект — разорвавшаяся бомба.

Все же сапер из меня херовый.

Аделина пытается с меня слезть. Я удерживаю ее только секунду, потом разжимаю руки.

Она двигается, стараясь не врезать мне по яйцам, но быстро. Скатывается и тут же выбирается из постели, отрывисто проговорив:

— Я не хочу завтракать.

Я тоже сажусь, глядя ей между лопаток, когда она отворачивается, рванув к двери.

Это заставляет задать вопрос, который я хочу задать примерно постоянно, но каждый раз даю заднюю. Видимо, сегодня у меня проблемы с терпением. Я тоже двигаюсь быстро, только не к двери, а вверх. Встаю, спрашивая:

— Ты плохо себя чувствуешь?

Я формулирую вопрос максимально политкорректно, но не уверен, что это важно.

— У меня все хорошо! — еще один взрыв.

Она выходит из комнаты, идет по коридору, а потом я слышу громкий хлопок, которым Аделина закрывает дверь в ванную. Я ощущаю его так, будто этим хлопком мне дали по башке, но зубы у меня сводит не от этого.

Мне не нравится ответ.

Я был предупрежден о том, что он у нее универсальный, когда дело касается поднятой темы. Это так, меня предупредили. Но я не думал, что в реальности он может настолько не удовлетворить.

Я бы не сказал, что проснулся в отличном настроении, но сейчас оно становится четко отрицательным, особенно когда Аделина возвращается из ванной и, подлетев к шкафу, объявляет:

— Пойду пройдусь…