Глава 11. Часы тишины

Луна, словно выщербленный серебряный серп, пряталась за рваными облаками. Алексей шагнул за порог, и тьма мгновенно поглотила его силуэт, оставив лишь мерцание клинка — тусклое, как последний вздох угасающей звезды. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и в избе воцарилась тишина, густая, как смола.

На столе, залитом синевой лунного света, пузырьки с мутными настойками отбрасывали дрожащие тени. Между ними валялись окровавленные тряпки, свернутые в комья — немые свидетели дневной битвы за жизнь. В углу, на грубой лежанке, Аришка спала, укутанная в жесткие овечьи шкуры. Её грудь едва поднималась — хрупкая, как крыло мотылька, попавшего в паутину.

Голограмма кинжала с надписью«Ресурс наногеля: 1%»мерцала перед моим мысленным взором, обжигая сознание. Эта цифра пульсировала в висках, смешиваясь с тиканьем старых часов за печкой — метрономом, отсчитывающим секунды до катастрофы.

Первые лучи солнца вползли в избу через щели ставней, превратив туман за окном в молочную пелену. Терентий, похожий на затравленного зверя, метался по избе. Его сапоги гулко стучали по половицам, а руки, красные от жара, швыряли в печь поленья с такой силой, будто это были головы невидимых врагов. Пламя лизало глиняную кладку, выбрасывая искры — оранжевые брызги, танцующие в такт его нервам.

— Должен был вернуться к утру... — он прильнул к окну, запотевшему от его дыхания, и вжал в раму ладони, словно пытался раздавить болотный туман. Его изможденное лицо с впалыми глазами сливалось с призрачными очертаниями деревьев.

Я сидел у лежанки, механически сжимая в руке пустой пузырек. Спирт давно испарился, но едкий запах все еще висел в воздухе, смешиваясь с дымом и страхом.

— Зарядка, возможно, требует времени, — проговорил я, глядя на Аришку. Её лицо, бледное как восковая свеча, казалось почти прозрачным в утреннем свете. Я прикоснулся к её лбу — кожа была прохладной, но это не значило ничего. Без голограммы кинжала я был слеп: инфекция? Отек? Отказ органов?

Терентий резко обернулся, и тень от его топора, висевшего на гвозде, легла на девочку черной полосой — словно нож, готовый рассечь тишину.

Полдень застал нас у лежанки. Миска с вчерашней холодной похлебкой стояла между нами. Я ковырял ложкой в липкой массе, но есть не мог: каждый глоток вставал комом в горле. Аришка внезапно зашевелилась, и моё сердце ёкнуло, ударившись о рёбра, как испуганная птица. Её веки дрогнули, открывая мутноватые глаза, в которых ещё плавали обрывки сна.

— Водички... — прошептала она, и губы её дрогнули в попытке улыбнуться. Улыбка вышла кривой, как трещина на фарфоровой кукле.

Терентий рванулся к кувшину, расплёскивая воду на пол. Его руки тряслись так, что глиняная кружка стучала о зубы девочки. Аришка сделала крохотный глоток, и капля прозрачной жидкости скатилась по подбородку, оставив мокрую дорожку на серой шкуре.

— Видишь? Всё в порядке, — я похлопал Терентия по плечу, чувствуя под ладонью его напряжённые мышцы. Он сел, сгорбившись, уставившись в миску. Его ложка методично чертила в похлёбке борозды, будто он выкапывал могилу в собственном страхе.

— Всё в порядке... — повторил я, глядя на Аришку. Её веки уже смыкались, но пальцы всё ещё цеплялись за край шкуры — белые от напряжения, с синевой у ногтей.Как долго продлится это "в порядке"?— подумал я, замечая, как её грудная клетка вздымается чуть слишком часто.

Терентий внезапно швырнул ложку в стену. Ложка стукнулась о бревно, разбрызгивая холодный жир.

— А если он... — голос его сорвался на хрип. Он не стал заканчивать, лишь кивнул на топор у двери — тяжёлый, с зазубренным лезвием, которым рубили дрова... и не только.

Неозвученные слова повисли в воздухе, обрастая плотью:

Если Алексей мёртв. Если болото поглотило его. Если сейчас, в эту секунду, его кости скрипят под корнями болотных сосен, а кинжал — наша последняя надежда — ржавеет в трясине...

Аришка застонала во сне, и мы оба вздрогнули, будто пойманные на краже. Терентий схватил моё запястье, его пальцы — холодные, как болотные камни.

— А если не вернётся, — прошептал он, — как мы... — Взгляд его скользнул к дочери, и горло сжалось, перекрывая слова.

Я выдернул руку, вставая так резко, что скамья упала с глухим стуком. Аришка не проснулась.

— Вернётся, — бросил я в лицо ему и самому себе. — Иначе... — Не стал договаривать. Иначе нам понадобится тот топор. Чтобы вырубить три гроба из болотной ольхи.

Солнце за окном вдруг померкло, скрытое ползучей тучей. В избе запахло дождём и сыростью.

Закат окрасил избу в кроваво-красные тона, но жар Аришки затмевал даже это пламя. Она лежала, сбросив овечью шкуру, как змея сбрасывает кожу — резко, с судорожным вздохом. Её рубашка прилипла к телу, пропитанная потом, и сквозь ткань проступали рёбра — чёткими тенями, словно смерть уже начала намечать контуры.

— Жарко... — её голос был хриплым, будто горло выжгло изнутри. Я прикоснулся ко лбу — кожа обожгла пальцы, как раскалённая дверца печи.

Терентий рванул дверь с такой силой, что талисманы из сушёных трав закружились под потолком.

— Воду! Колодец! — он исчез в сумерках, а его крик растворился в кваканье болотных лягушек.

Я схватил пузырёк со спиртом, но рука дрожала, обливая одеяло едкой жидкостью.Бинт скользил по запястьям девочки, оставляя красные полосы — будто я стирал с неё жизнь.

Терентий ворвался обратно, волоча за собой ведро. Вода хлюпала через край, заливая половицы.

— Малину бы... Или липу, — он высыпал на стол мешочек с травами. Сушёные листья смешались с паутиной и мышиным помётом — "аптека" XVII века. — Бабка Марья говорила, от лихорадки...

Мы заварили всё: мать-и-мачеху с горьким ароматом гнили, кору ивы, что пахла старой книгой, даже мяту, которую Терентий хранил для праздников. Отвар напоминал болотную жижу — чёрный, с маслянистой плёнкой.

— Пей, солнышко... — Терентий поднёс кружку к губам дочери, но она отвернулась, скривившись. Капля попала на подушку.

— Держи её! — я вцепился в плечи Аришки, чувствуя под пальцами липкий жар. Терентий зажал ей нос, как когда-то делал с жеребятами, и влил отвар. Она захлебнулась, закашлялась, и коричневая жидкость хлынула обратно, смешиваясь со слезами.

Я прижал пальцы к её шее. Пульс скакал:130... 145... 118— неровный, как полёт подстреленной птицы. Где-то в этом хаосе билось сердце, которое мы не могли защитить.

— Ещё, — прошипел Терентий, хватая ковш. Его глаза блестели лихорадочным блеском — тот же огонь, что пожирал его дочь.

За окном сгущалась тьма. Первая сова прокричала в болоте — длинный, вибрирующий звук, похожий на стон.

Ночь вползла в избу, как чёрный угарный дым. Аришка металась на лежанке, её тело выгибалось в неестественных углах, будто кости превращались в змеиную чешую. Сначала она звала мать — тонким, раздирающим душу голосом, словно пятилетний ребёнок, потерявшийся в лесу. Потом зашептала что-то неразборчивое, и от этого стало ещё страшнее.

— Не пускай их... — её пальцы впились в мою руку. — В тумане... рога как ветви... глаза горят...

Терентий рванулся в сени, вернувшись с иконой Богородицы в руках. Дерево было старым, потрескавшимся, лик святой стёрся до бледного пятна. Он прижал образ к груди дочери, шепча молитвы, которые больше походили на угрозы небу.

— Воды... — я выскользнул наружу, хватая ведро, направляясь бегом к колодцу.Может, отторжение началось?Вернувшись, начали делать компрессы.

Мы не смотрели друг другу в глаза. Терентий молился на икону, я стискивал зубы до хруста. Воздух между нами сгустился от невысказанного:Она умирает. Мы проиграли.

— Ма-а-а... — Аришка внезапно закашлялась, её тело вздрогнуло, будто по нему пропустили ток. Изо рта вырвалась пена с розоватым оттенком.

Терентий вскочил, сбивая скамью. Его топор — тяжёлый, с зазубринами от столкновений с костями — замер в дрожащей руке.

— Пойду искать, — он бросился к двери, не глядя на меня. — Хоть следы... хоть тело...

Я вцепился в его рукав, и под грубой тканью почувствовал дрожь. Его рука была холодной, как труп.

— Один не выберешься в темноте! — мой голос сорвался на крик. — А если он вернётся...

Мы замерли, слушая, как Аришка хрипит. В её горле клокотало, будто болотный демон уже запустил в неё щупальца.

— Тогда... — Терентий обернулся. Его глаза были пустыми, как провалы в земле. — Тогда я жду до утра! До первого крика петуха, — прошипел Терентий. — Если к утру его нет...

Мы остались. Два дурака у постели угасающего ребёнка. Тени от дрожащей свечи плясали на стенах, изображая рогатых существ из её бреда. Где-то за окном кричала сова — длинно, протяжно, словно отсчитывая последние минуты.

Температура перешагнула за 40. Аришка не открывала глаз, губы посинели. Мы вылили в неё последний спирт, обернули мокрыми тряпками. Терентий молился, я считал вдохи:22... 19... 15 в минуту.

— Дыши, чёрт тебя дери! — я тряс её за плечи, пока Терентий не оттащил меня.

Дверь скрипнула.

Алексей вошёл, облепленный чёрным илом, с кинжалом, который теперь светился ядовито-зелёным. Его лицо было серым от усталости.

— Что... — он замер, увидев Аришку.

Кинжал ожил, выбросив голограмму:

«Отторжение импланта: 75%. Регенерация: 23%. Ресурс наногеля: 100%».

— Отойди! — Алексей рванулся к лежанке, аккуратно кладя кинжал возле Аришки.

Терентий упал на колени, зажимая рот кулаком. Я наблюдал, как из лезвия гель поток серебристого геля вонзается в девочку.Слишком поздно? Или ещё есть шанс?

Теперь оставалось только ждать…

__________

Поддержите меня звёздочками, подпишитесь, если не хотите пропустить новости и добавляйте книгу в библиотеку.