Глава двадцать шестая

Ночь была холодной, как сталь, и такой же острой. Я припарковался в тени, в полукилометре от дома Романовых, где деревья скрывали машину от случайных глаз. Часы показывали 01:47. Пересменка охраны прошла, и у меня было меньше двух часов до следующего окна в системе безопасности — пяти секунд, когда она перезагружается. Флешка Малого горела в кармане, как уголь, напоминая, зачем я здесь. За правду. За Малого. За Софию. Я сжал руль, чувствуя, как пульс бьёт в висках. Тот звонок — голос, угрожавший Софии, — не выходил из головы. Время утекало, как песок, и я знал: если я ошибусь, она заплатит за это.

Рюкзак с инструментами лежал на пассажирском сиденье. Я проверил всё ещё раз: пистолеты с глушителями, нож, дымовые гранаты, отмычки, фонарик. Плечо ныло, повязка промокла, но я затянул её сильнее, стиснув зубы. Боль была просто шумом. Я вышел из машины, сливаясь с темнотой, и двинулся к дому, держась теней. Задний двор был моей целью — там меньше камер, и Малой отметил слепую зону у кухонного входа.

Перелез через забор, низкий, но увитый колючим плющом, который царапал руки. Приземлился мягко, прижавшись к стене дома. Камера над чёрным ходом была повёрнута, как и сказал Малой, оставляя узкий коридор тени. Я достал отмычки, чувствуя, как пот стекает по спине. Замок на двери был старым, но упрямым. Пальцы двигались быстро, почти на автомате — уроки Малого всё ещё жили во мне. Щёлк. Замок поддался через сорок секунд. Я затаил дыхание, прислушиваясь. Тишина. Только далёкий гул генератора где-то в подвале. Я проскользнул внутрь, закрыв дверь за собой.

Кухня была тёмной, пахло специями и металлом. Я включил фонарик, направив узкий луч на пол, чтобы не задеть окна. План дома, который я выучил наизусть, вёл меня к подвалу. Узел системы безопасности был там, замаскированный под кладовку. Я двигался бесшумно, каждый шаг отдавался в груди, как удар молота. Лестница в подвал была узкой, деревянной, скрипела под ногами, но я знал, как распределять вес, чтобы не выдать себя. Внизу было холодно, сыро, запах плесени забивал ноздри. Я нашёл дверь — ржавую, с облупившейся краской. Отмычки снова пошли в ход. Двадцать секунд. Дверь открылась.

Внутри был хаос проводов и мигающих панелей. Главный узел системы. Я взглянул на часы: 01:58. Окно перезагрузки через минуту. Я достал маленькое устройство, которое Малой когда-то собрал для таких дел — простой глушитель, способный на пять секунд заморозить сигнал. Я подключил его к панели, отсчитывая секунды. Сердце колотилось, как барабан. Пять, четыре, три, два, один. Панель мигнула, экран погас, и я услышал лёгкий щелчок — система отключилась. Пять секунд. Я выдернул устройство и выскользнул из комнаты, закрыв дверь. Путь наверх был свободен.

Кабинет старухи находился на третьем этаже. Я двигался по тёмным коридорам, мимо портретов, чьи глаза, казалось, следили за мной. Мраморные полы отражали слабый свет луны, пробивавшийся через занавески. Я держал пистолет в руке, палец на спусковом крючке, готовый к любому шороху. Голос из того звонка — «Оставь это, или София не доживёт до утра» — эхом звучал в голове. Я стиснул зубы, прогоняя страх. Не время.

Кабинет был за тяжёлой дубовой дверью. Замок — электронный, но я его взломал без проблем. Внутри пахло старыми книгами и виски. Я нашёл фальшивую панель за книжным шкафом, как было указано на схеме. Сейф. Старый, но крепкий, с кодовым замком. Ввёл код. Щелчок. Сейф открылся. Внутри лежали папки, несколько конвертов и стопка документов. Я не стал читать — времени не было. Чувство, что стены сжимаются, что кто-то дышит мне в затылок, не отпускало. Я достал телефон, включил камеру и начал фотографировать всё подряд: страницы, письма, списки. Пальцы дрожали, но я заставлял себя двигаться быстро. Фото, ещё фото. Я отправил их Шраму через зашифрованное приложение, которое он мне дал. «Получи. Разберись с этим», — написал я, не вдаваясь в детали. Время утекало.

— Руки за голову, Роман. Медленно.

Я замер. Кровь застыла в венах. Пистолет всё ещё был в моей руке, но я знал, что не успею. Поднял руки, чувствуя, как дуло упирается мне в затылок. Холод металла был как ожог. Кто-то вырвал пистолет из моей руки, затем нож с пояса. Рюкзак сорвали с плеча, и я услышал, как он падает на пол. Меня толкнули в кресло у стола, кожа сиденья скрипнула под весом. Свет вспыхнул, ослепляя. Я прищурился, пытаясь разглядеть фигуры в комнате. Их было двое — здоровые, в чёрных куртках, лица как каменные маски. Один держал мой пистолет, другой — автомат, направленный на меня.

И тогда я услышал шаги. Лёгкие, уверенные, с едва уловимым стуком трости. Дверь кабинета открылась шире, и вошла она. Елизавета Петровна. Её глаза, холодные, как зимнее море, смотрели на меня с лёгкой улыбкой, которая была острее любого ножа. Она была одета в тёмный шёлковый халат, волосы собраны в тугой пучок, но в её осанке не было ни капли слабости. Она выглядела так, будто ждала меня всю ночь.

— Роман, — сказала она, её голос был мягким, почти ласковым, но от него мороз пробирал по коже. — Ты так предсказуем. Как только София спросила о сейфе, я всё поняла. Она пыталась быть осторожной, но она слишком молода. А ты… ты был её инструментом.

Я стиснул зубы, чувствуя, как гнев закипает, но дуло автомата у виска держало меня на месте.

— Если ты знала, почему не убрала бумаги? — спросил я, мой голос был хриплым, но я смотрел ей прямо в глаза.

Она рассмеялась — коротко, сухо, как треск льда.

— Зачем? Ты всё равно не вынес бы их отсюда. И, честно говоря, я хотела, чтобы ты их увидел. Хотела, чтобы ты понял, насколько глубоко ты увяз, прежде чем я с тобой разберусь.

Её слова резанули, как нож. Она играла со мной. Всё это время. Я сжал кулаки, кожа кресла скрипнула под пальцами.

— Ты так сильно хотела отомстить Шраму, что решилась убить собственного внука? — выплюнул я.

Её улыбка исчезла, глаза сузились.

— Внук? — она почти выплюнула это слово. — Этот выродок не был мне внуком. Его мать, эта потаскуха, нагуляла его где-то и выдала за ребёнка моего сына. Я пыталась сказать ему правду, показать доказательства, но он не слушал. Он любил её. Слепой дурак. — Она сделала паузу, её пальцы сжали трость так, что побелели костяшки. — Я не могла позволить, чтобы этот ублюдок унаследовал хоть что-то. Он был пятном на нашей семье.

Я почувствовал, как кровь стынет.

— А София? — спросил я, стараясь держать голос ровным. — За что ты её ненавидишь? Она твоя внучка. Твоя кровь.

Елизавета посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на боль.

— Ненавижу? Нет, Роман. Я люблю Софию. Она — всё, что у меня осталось. Я никогда не причиню ей вреда. Она не виновата в том, что происходит. — Она замолчала, её взгляд стал острым, как лезвие. — Но она слишком доверчива. И такая упрямая.

Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Она не знала. Не знала, что Дмитрий, хочет убрать Софию. Или знала, но делала вид? Я не успел спросить. Вместо этого я пошёл ва-банк.

— А мой отец? — сказал я, чувствуя, как голос дрожит от ярости. — За что ты его убила? Он просто искал правду.

Её лицо окаменело, но глаза вспыхнули.

— Твой отец был ищейкой, которая сунула нос туда, куда не следовало. Он копал подо мной, под моей семьёй, под моим делом. Он нашёл старые контракты, связи, которые могли всё разрушить. Я не могла этого допустить. — Она наклонилась ближе, её голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Я доверилась Шраму. Этому грёбаному дилетанту. Он должен был сделать всё чисто — убрать твоего отца, не оставив следов. Но он облажался. Авария… Моя Лена. — Её голос дрогнул, но она тут же выпрямилась, сталь вернулась в её взгляд. — Шрам заплатит за это.

Я смотрел на неё, чувствуя, как гнев и боль смешиваются в груди, как яд. Она убила моего отца. Из-за неё погибла мать Софии. И она сидела здесь, в своём кабинете, с этой улыбкой, будто всё это было просто шахматной партией. — Ты чудовище, — сказал я тихо, но каждое слово было как удар.

Она только улыбнулась шире, её глаза блестели, как у хищника.

— Может быть. Но ты, Роман, ты здесь. И ты проиграл. — Она махнула рукой, и один из охранников шагнул ближе, его автомат всё ещё смотрел мне в грудь. — А теперь скажи, где София? Я знаю, ты спрятал её. И поверь, я найду её. Но будет лучше, если ты мне поможешь.

Я стиснул зубы, чувствуя, как время сжимается, как стены этого проклятого дома давят на меня.

— Если скажу, где она, её тут же убьют, — процедил я сквозь зубы, глядя ей в глаза.

Елизавета прищурилась, её улыбка стала ещё холоднее.

— Шрам её не тронет. Я не позволю.

Я не смог сдержаться. Смех вырвался из меня — резкий, горький, почти безумный. — Шрам? — я покачал головой, чувствуя, как гнев перекрывает страх. — Шрам её и не пытался убить, ты…

Я не успел договорить.

Дверь кабинета с треском распахнулась, и в комнату ворвались люди в чёрных масках, с автоматами наперевес. Выстрелы разорвали тишину, как гром. Охранники Елизаветы даже не успели поднять оружие — их тела дёрнулись, как марионетки, и рухнули на пол, кровь растекалась по мрамору, как чёрная тушь. Я инстинктивно пригнулся, сердце заколотилось, но ни одна пуля не коснулась меня. И её.

Елизавета стояла неподвижно, её глаза расширились, трость задрожала в руке.

Шаги. Тяжёлые, уверенные. В кабинет вошёл Дмитрий. Его лицо было спокойным, но глаза горели чем-то тёмным, почти безумным. В руке он держал пистолет, нацеленный на мать. Елизавета ахнула, её голос дрогнул.

— Дмитрий… что ты…

— Нет, мама, — перебил он, его голос был холодным, как сталь. — Роман прав. Шрам тут ни при чём.

Она шагнула назад, её рука сжала трость, но в глазах мелькнул страх — впервые я видел её такой.

— За что? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём ещё была сталь. — За что, сын?

Дмитрий усмехнулся, но в его улыбке не было тепла.

— За то, что по праву моё. Компания. Всё, что ты отдала этой девчонке и её отцу. Всё, что должно было быть моим. — Он сделал шаг ближе, его пистолет не дрогнул. — А это… — он кивнул на неё, — это за моего сына.

Елизавета не успела ответить.

Выстрел был громким, как раскат грома. Её тело дёрнулось, кровь брызнула на шёлковый халат, и она рухнула. Я смотрел, не в силах пошевелиться, как её глаза, всё ещё полные неверия, застыли, глядя в потолок.

Дмитрий повернулся ко мне. Попытался встать, но он оказался быстрее. Удар рукояткой пистолета пришёлся по затылку, и мир взорвался болью. Тьма хлынула, как волна, поглощая всё — её тело, кровь, кабинет, мой гнев. Последнее, что я услышал, был его голос, далёкий, как эхо.

— Пакуй его, уходим.

И всё исчезло.