Глава двадцать седьмая

Тьма. Она была густой, липкой, как смола, обволакивала меня, тянула вниз. Боль пульсировала где-то в голове, в плече, в рёбрах, но я не могла понять, где именно. Всё смешалось. Запах бензина, крови, жжёной резины. Я пыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как камни. Где я? Что… произошло? Выстрелы. Они эхом били в ушах, резкие, как хлысты. Крики. Чей-то голос — низкий, грубый, незнакомый. «Быстрее, тащи её!» Я хотела закричать, но горло сжало, как тисками. Роман… где ты?

Свет. Он мелькнул, как вспышка, и тут же исчез. Я почувствовала, как что-то тянет меня — руки, сильные, грубые, рвут за одежду. Боль пронзила плечо, я задохнулась, пытаясь вдохнуть, но воздух был горячим, едким. Катя. Её голос, хриплый, но твёрдый, пробился сквозь гул в ушах. «София, держись! Слышишь меня?» Я хотела ответить, но язык не слушался. Мир качнулся, и я снова провалилась в темноту.

Я открыла глаза. Или мне показалось? Потолок был серым, с трещинами, по нему скользили блики — красные, синие, как от мигалок. Писк. Ритмичный, высокий, он ввинчивался в голову, как игла. Я пыталась пошевелиться, но тело было чужим, тяжёлым, словно налитым свинцом. Боль вспыхнула в рёбрах, острая, как нож, и я зашипела, хватая ртом воздух. Где я? Машина… авария… фары… Я видела их, как глаза хищников, преследующих нас. Катя. Она была рядом? Я пыталась повернуть голову, но шея не слушалась. Только писк. И блики. И голоса, далёкие, как из-под воды.

— Она жива? — голос Катьки, он дрожал.

— Дышит. Но все плохо, — сказа голос, грубый, мужской, с хрипотцой. Незнакомый. — Надо быстрее, она истекает кровью.

Кровь? Я попыталась поднять руку, коснуться лица, но пальцы наткнулись на что-то липкое, тёплое. Моя кровь? Или… чья-то ещё? Я помню Павла, его голову, свесившуюся на грудь, кровь на сиденье. Водитель… он... Мёртв? Я хотела кричать, но из горла вырвался только хрип.

Тьма снова накрыла меня, как волна.

Свет. Резкий, белый, он бил в глаза, как молния. Я зажмурилась, но он не исчезал, просачивался сквозь веки, выжигая всё. Писк. Он стал громче, ритмичнее, как метроном. Я лежала на чём-то твёрдом, холодном. Кровать? Нет, не кровать. Каталка? Запах — едкий, стерильный, как в больнице. Я попыталась открыть глаза, но веки дрожали, словно их сшили. Боль в рёбрах пульсировала, каждый вдох был, как удар. Плечо горело, будто кто-то вонзил в него раскалённый прут. Я застонала, и звук моего голоса показался чужим, слабым.

— София? — голос Кати, близкий, но усталый. — Ты меня слышишь?

Я с трудом повернула голову. Она сидела рядом, её лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами. На лбу — повязка, края пропитаны кровью, но уже сухой. Ссадины на щеке и подбородке, как будто её тащили по асфальту. Её глаза, обычно такие твёрдые, были полны чего-то, что я не могла разобрать — страх? Вина? Она сжала мою руку, её пальцы были холодными, но хватка крепкой.

— Кать… — мой голос был хриплым, едва слышным. — Где… мы?

— В больнице, — ответила она тихо, но её взгляд метнулся куда-то в сторону. — Ты… мы попали в аварию. Но ты жива. Это главное.

Я хотела спросить, что случилось, кто напал, но слова застревали в горле. Память вспыхивала обрывками: выстрелы, разбитое стекло, кровь на ковре в доме Кати. Фары за нами. Удар. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы жгут щёки. Роман. Он оставил меня. Сказал «прощай». Но я не могла перестать думать о нём. Где он? Жив ли?

Я открыла глаза и заметила его. Мужчина стоял у окна, скрестив руки на груди. Высокий, широкоплечий, в потёртой кожаной куртке. Лицо жёсткое, с глубоким шрамом, пересекающим левую щеку от виска до подбородка. Его глаза, тёмные, почти чёрные, смотрели на меня с чем-то, похожим на любопытство. Или жалость. Я вздрогнула, чувствуя, как страх снова сжимает сердце.

— Кто… ты? — прохрипела я, пытаясь сесть, но боль в рёбрах прижала меня обратно к кровати.

Он шагнул ближе, его движения были плавными, но в них чувствовалась угроза, как у хищника.

— Зови меня Шрам, — сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Рад, что ты выкарабкалась, София.

Я посмотрела на Катю, ища ответы. Она кивнула, её губы сжались в тонкую линию. — Мы знакомы, — сказала она, отвечая на мой немой вопрос. — Давно. Я… работала с ним, когда ещё была в игре. Он был связным для тех, кто не хотел светиться. Надёжный. Иногда.

Шрам хмыкнул, но не стал спорить. Он сел на стул у кровати, его куртка скрипнула. Я смотрела на него, пытаясь понять, враг он или друг. Его шрам казался живым, дёргающимся в тусклом свете больничной палаты. Сама палата была маленькой, с облупившейся краской на стенах, запахом антисептика и старого линолеума. Писк монитора, подключённого к моей руке, не умолкал, ввинчиваясь в голову. Трубки капельницы тянулись к моей руке, холодные, как змеи. Я чувствовала, как каждый вдох отзывается болью, как будто рёбра треснули, а кожа на плече натянулась, готовая лопнуть.

— Что… произошло? — спросила я, мой голос дрожал. — Нападение… кто это был?

Катя и Шрам переглянулись. Её лицо напряглось, его — осталось непроницаемым. Он наклонился ближе, его шрам казался ещё глубже в свете лампы.

— Ромка нашёл документы, — начал он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть. — Он пробрался в дом твоей бабки. Вскрыл сейф. Отправил мне всё, что нашёл. Имена, контракты, доказательства. Всё, что связывает Елизавету Петровну с аварией, где погибли его родители. И... твои.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Мои родители… — я сглотнула, горло сжалось. — Рома… он знал?

Шрам кивнул.

— Он знал. Его отец, репортёр, копал под твою бабку. Нашёл её грязные дела — отмывание денег, торговля, заказные убийства. Она приказала его убрать. Я… — он замялся, его взгляд на миг стал тяжёлым. — Я был тем, кто это сделал. Но я облажался. И твои родители... Это была ошибка.

Я почувствовала, как слёзы жгут глаза, но гнев пересилил.

— Ошибка? — прошептала я, мой голос дрожал от ярости. — Ты убил моих родителей... и называешь это ошибкой?

Катя сжала мою руку сильнее, её глаза были полны боли.

— Софи, он не врёт. Он пришёл, чтобы помочь. После того, что случилось… он изменился.

Шрам не смотрел на меня, его взгляд был прикован к окну, где тьма за стеклом казалась бесконечной.

— Елизавета хотела уничтожить всех, кто угрожал её империи. Она не остановилась бы ни перед чем. Но Роман… он нашёл доказательства. Отправил их мне. И я сделаю так, чтобы они дошли до тех, кто сможет их использовать.

Я пыталась осмыслить его слова, но боль в теле и хаос в голове мешали.

— А бабушка? — спросила я, чувствуя, как голос ломается. — Она… она знала?

Шрам медленно кивнул.

— Она была в центре всего. Но не одна. Твой дядя, Дмитрий… он тот, кто стоит за нападением на дом Кати. Он хотел убрать тебя. Из-за компании. Он считал, что она должна быть его. Он подкупил людей, организовал всё. Твоя бабка… она не знала, что он зашёл так далеко.

Я задохнулась, слёзы хлынули, но я не могла их остановить. Дмитрий. Мой дядя. Тот, кто улыбался мне на семейных ужинах, кто обещал защищать. Он хотел моей смерти. Я вспомнила его холодные глаза, его фальшивую заботу. Как я могла быть такой слепой?

— Где Роман? — вырвалось у меня, голос сорвался в крик. Я попыталась сесть, но боль в рёбрах прижала меня к кровати, как молот. — Где он? Он… он жив?

Шрам посмотрел на меня, и его глаза потемнели. Он молчал, слишком долго.

— Я не знаю, — наконец сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — Он сделал, что должен. Но где он сейчас… не знаю, но я найду его. Обещаю.

Я хотела кричать, ударить его, заставить сказать правду, но силы покидали меня. Катя сжала мою руку, её пальцы дрожали.

— Софи, он сделал всё, чтобы защитить тебя, — прошептала она. — Он пошёл туда ради тебя.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Рома. Его «прощай» эхом звучало в голове. Он знал, что может не вернуться. И всё равно пошёл. Я ненавидела его за это. И любила. И ненавидела себя за то, что не остановила его.

— Твоя бабка мертва, — вдруг сказал Шрам, его голос был холодным, как лезвие. — Её убили.

Я открыла глаза, чувствуя, как сердце замирает.

— Кто? — прошептала я, боясь ответа.

Шрам посмотрел на меня, его шрам дёрнулся, как будто живой.

— Это не он, если ты об этом.

Я хотела спросить ещё, но боль и усталость накрыли меня, как волна. Писк монитора стал громче, свет в палате потускнел. Катя что-то говорила, но её голос растворялся в гуле. Рома. Я должна найти тебя. Я должна… Тьма снова потянула меня вниз, и я не сопротивлялась.

Свет пробивался сквозь веки, как тонкая игла. Я открыла глаза. Больница. Белые стены, запах антисептика, писк монитора. Все таки это был не сон.

Огляделась. Одна. Ни Кати, ни Шрама. Только я, кровать и тишина, которая давила, но не душила. Теперь я могла дышать. Не глубоко — рёбра ныли, каждый вдох отдавался болью в груди, — но достаточно, чтобы мысли не путались.

Я лежала, глядя в потолок. Плитки. Белые, с мелкими трещинами. Как моя жизнь. Трещины, которые я не замечала, пока всё не рухнуло. Роман. Его лицо всплыло в памяти — глаза, тёмные, как ночь, но тёплые, как угли. Его голос, хриплый,но такой родной. Он ушёл ради меня. Отдал себя, чтобы я жила.

Сжала кулаки, простыня смялась под пальцами. Боль в плече вспыхнула, но я не шевельнулась. Боль была якорем. Она держала меня здесь, не давала утонуть в гневе или страхе.

Где Катя? Где Шрам? Я повернула голову, медленно, чтобы не потревожить раны. Пустая палата. Столик у кровати, стакан воды, пластиковый, мутный.

Дверь скрипнула. Я напряглась, но это была медсестра. Молодая, с усталыми глазами, но доброй улыбкой.

— Вы очнулись, — сказала она, её голос был мягким, но деловым. — Как себя чувствуете?

— Жива, — ответила я. Мой голос был хриплым, но спокойным. — Где мои друзья?

Она замялась, поправляя капельницу.

— Женщина и мужчина? Они ушли час назад. Сказали, что вернутся. Вам нужно отдыхать.

Я кивнула, но внутри уже знала: я не буду ждать. Катя и Шрам делают, что могут. Но это моя война. Моя боль. Мой Рома. Я посмотрела на свои руки — бледные, с синяками, но они не дрожали. Я знала, что делать. Дмитрий хотел компанию, хотел власти, хотел уничтожить всё, что осталось от моего отца. Но он не получит ничего.

— Можно воды? — спросила я, чтобы она ушла.

Она кивнула, поставила стакан на столик и вышла, тихо закрыв дверь. Я села, игнорируя вспышку боли в рёбрах. Дыхание сбилось, но я заставила себя дышать ровно. Спокойно. Опустила ноги на холодный пол, пальцы коснулись линолеума, и я уже собралась встать, когда дверь снова скрипнула. Шрам. Его массивная фигура заполнила дверной проём, шрам на лице дёрнулся.

— Упрямая девчонка, — прорычал он, шагая ко мне. Его рука легла на моё плечо, твёрдая, как сталь, но не грубая. — В тебя три пули всадили, куда ты собралась?

Я оттолкнула его руку, хотя боль пронзила бок, как нож.

— Не тронь, — огрызнулась, но голос был тише, чем я хотела. — Я не останусь здесь, пока Ромка… — я замолчала, горло сжалось. Его имя жгло, но я не дала себе сорваться. Спокойно. Я должна оставаться спокойной.

Шрам выдохнул, его брови сдвинулись. Он не отступил, но и не давил, просто стоял, как скала, загораживая путь к двери.

— Ты едва жива, София, — сказал он, его голос был ниже, почти мягким, но с той же стальной нотой, что я слышала раньше. — Хочешь помочь ему? Тогда не умри.

Я посмотрела ему в глаза. Тёмные, усталые, но в них была правда.

— Где он? — спросила я, мой голос был ровным, хотя внутри всё кричало. — Ты знаешь больше, чем говоришь. Не ври мне, Шрам.

Он отвёл взгляд, всего на секунду, но этого хватило. Я была права. Он знал. Его челюсть сжалась, шрам дёрнулся, как будто он хотел что-то сказать, но слова застряли.

— Дмитрий, — сказал он наконец, так тихо, что я едва расслышала. — Он забрал его на старый склад. На окраине.

— Тогда чего мы ждём? Поехали.

Шрам посмотрел на меня, его глаза сузились, как у зверя, почуявшего ловушку.

— Ты никуда не поедешь, — сказал он, его голос был твёрдым, как бетон. — По официальным данным, ты умерла.

— Что ты сказал? Умерла?

Шрам кивнул, его лицо было непроницаемым, но шрам дёрнулся, выдавая напряжение.

— Это была Катя, — сказал он. — Её идея. После нападения… мы знали, что Дмитрий не остановится. Он должен думать, что ты мертва. Это даёт нам время.

Я смотрела на него, чувствуя, как гнев и облегчение борются внутри. Умерла. Они спрятали меня, как шахматную фигуру, убрав с доски. Часть меня хотела кричать, разбить что-нибудь, заорать на Шрама за то, что он решил за меня. Но другая часть — та, что научилась дышать ровно, несмотря на боль, — понимала. Это был их ход. Их способ защитить меня. И Рому.

— Значит, он не знает, что я жива, — сказала я медленно, пробуя слова на вкус. Они были горькими, но в них была сила. — Хорошо. Но тогда зачем ему он? После моей смерти, смерти бабушки, он остаётся единственным родственником. Компания его.

Шрам посмотрел на меня, его глаза потемнели, как будто он взвешивал, сколько можно сказать.

— Я так полагаю, что у Ромки есть то, что ему нужно, — сказал он, его голос был низким, почти шёпотом.

— Что?

— Друг его, Малой, — Шрам сделал паузу, как будто слова жгли ему горло. — Флешку оставил ему. С инфой какой-то. Видимо, ему нужна она.

Флешка? Я моргнула, пытаясь сложить кусочки. Малой. Парень привязанный к стулу весь в крови, тут же всплыл у меня в голове. Тошнота подкатила к горлу.

— Что на флешке? — с трудом выдавила из себя.

Шрам покачал головой, его лицо стало ещё мрачнее.

— Не знаю. Малой был хакером. Копал глубоко. Может, нашёл что-то на Дмитрия. Что-то, что может его утопить.

Я сглотнула, чувствуя, как холод пробирает до костей. Флешка. Кусочек пластика, который стоит жизни.

— Где она?

Шрам отвёл взгляд, его шрам дёрнулся, как будто он хотел уйти от ответа.

— У Романа, — сказал он наконец. — Или спрятал, незнаю. Но в любом случае она зашифрована, и даже если она попала в руки к Дмитрию, взломать он ее не сможет.

— Уверен?

— На пятьдесят процентов.

Ну, супер.