Глава 31

Федор

Определенный плюс в визите к этому псевдотерапевту все же был. До меня кое-что начало доходить. Так бывает: бродишь кругами, смотришь и в упор ни фига не видишь. Или не понимаешь. А потом хоба – да вот же оно! Великое открытие капитаном Очевидность Америки через форточку.

Хочу, чтобы все было как раньше, заявила Зоя тоном капризной девочки.

Вот так – как раньше. И никак иначе. А если иначе – значит, все не так и неправильно.

Но если как раньше уже не может быть? Просто не может! Все изменилось – и мы, и обстоятельства. Тогда что? Разводиться? Или все-таки приспосабливаться?

Наш брак идет ко дну, сказала она.

Может, и не утонет, возразил я.

Будет болтаться в придонном слое? Возможно. Но не утонет.

Люди неизбежно стареют. Не становятся при этом хуже. Болеют, не слишком красиво выглядят, у них портится характер – да. Но хуже-то не становятся. А кто-то, может, даже и лучше.

Вот так же и семьи. Стареют, болеют. Некоторые умирают, некоторые живут до глубокой старости.

Кто-то сказал: старость – это награда, дается не всем. Никто не хочет стареть, но приходится. Можно как угодно истерить по этому поводу, можно отрицать старение, делать подтяжки и носить молодежную одежду. А можно принять неизбежное и как-то встроиться в него. Поискать если и не преимущества, то хоть какие-то плюсики.

Переболеть, переломаться. Пройти все стадии принятия.

Пока я принял лишь факт, что прежнего не вернешь. А вот Зоя, похоже, и к этому была не готова. Стоило мне только заикнуться на тему, устроила истерику прямо на улице.

Ну и ладно. Я не хотел давить.

Кто-то сказал бы, что мы слишком загоняемся не по делу. Все живы-здоровы, крыша над головой, деньги в банке. А где-то люди гибнут.

Да, все так. Но жизнь многослойна, и самым важным кажется тот слой, в котором в данный момент находишься. Для нас с Зоей это была семья. Случись что-то серьезное – разумеется, мы переключились бы на что-то еще, отвлеклись от своих проблем. Но только идиот стал бы желать смены одной проблемы на другую.

Я и не желал, но словно накликал. Как Зоя повторяла без конца: не кличь беду.

Через три дня после нашего похода к психологу среди ночи позвонил из Саратова брат. Когда у тебя пожилые родители и дети за тридевять земель, внеурочный звонок за одну секунду разгоняет пульс до сотки.

Отца увезли на скорой с инфарктом. Мама любила порыдать из-за ерунды, но тут и Генка, которому всегда все было трын-трава, едва сдерживал слезы. Значит, и правда все очень-очень плохо.

Через час, кое-как собравшись, я уже ехал в аэропорт. Билет купил по дороге, онлайн. Повезло, что попался прямой рейс. На утро была назначена важная встреча, забил в телефон напоминалку, чтобы переадресовать ее Антону. Больше всего боялся не успеть.

Мои отношения с родителями трудно было назвать теплыми. Хотя нет, скорее, теплыми они как раз и были – тепловатыми. Ни горячими, ни холодными. Моего появления на свет не ждали, но смирились с ним. А мне хотелось больше любви. Наверно, поэтому Алена и стала моей любимицей. Чувствовал что-то общее – ведь она тоже свалилась на нас не самым приятным сюрпризом. Хотелось верить, что ей перепало от нас больше тепла, чем мне от моих родителей.

Я уехал в Питер, поступил в институт, встретил Зою, и они отошли на второй план. Звонил, навещал, но не слишком часто. Они тоже не особо интересовались нашей жизнью. Мне достаточно было знать, что все в порядке у них, а им – что все хорошо у нас.

Но случилось несчастье, и теперь меня грызла вина за то, что так отдалился от них. Генка последние два года жил с ними, и я успокаивал себя тем, что они под присмотром, а сам ограничивался нечастыми звонками.

Саратов встретил сильным ветром и мелким колючим снегом. Из аэропорта я сразу поехал в больницу, и меня не хотели пускать туда с сумкой. С трудом уговорил охранника проверить мое барахло, а потом мне разрешили сдать ее в камеру хранения.

Они сидели в коридорчике рядом с отделением реанимации – дальше не пускали. Увидев меня, мама вскочила, обняла, расплакалась. Я с болью отметил, как сильно она сдала с нашей последней встречи полтора года назад..

— Шунтирование делают, — сказал Генка, тоже обняв меня. – Сначала стент пытались, но не получилось. Больше ничего не говорят.

Я мало понимал во всех этих медицинских тонкостях, но звучало пугающе. Алена, наверно, объяснила бы, но решил пока ей не звонить. Спохватился, что не написал Зое, отправил сообщение.

— Сколько он уже здесь?

— Больше шести часов, — всхлипнула мама. – И ничего не известно.

— Олег не приедет? – спросил я о старшем брате, живущем в Москве.

— Нет, — поморщился Генка. – У него страшно важные дела. Попросил держать в курсе.

Я хотел сказать что-то ядовитое на этот счет, но тут открылась дверь и появился врач в зеленой хирургической робе.

— Вы с Тимофеевым? Ну, в общем, операцию сделали, состояние тяжелое, нестабильное, прогноз сомнительный.

— Сомнительный? – Мама оперлась на Генкино плечо. – Что это значит?

— Что возможно как благоприятное, так и неблагоприятное течение болезни. Ближайшие сутки будут решающими.

— К нему можно?

— Нет. Он в интенсивной терапии под ИВЛ. Искусственной вентиляцией легких. Если... когда переведут в палату, тогда навестите. Здесь находиться не надо. Поезжайте домой, звоните в справочное. Телефон доверенного лица при оформлении оставили? Если будет ухудшение, с вами свяжутся. Да, и вот что... Ему нужно вот такое лекарство. – Хирург протянул Генке бумажку. – У нас его нет. Стоит дорого, достать сложно. Не критично, но желательно, оно реально помогает при таких случаях.

— Как срочно? – уточнил я.

— Как снимем с аппарата. Это таблетки. Так что пара-тройка дней есть.

Он не сказал «если снимем», но это и так было ясно.

— Спасибо вам большое! – спохватился Генка.

— Не за что.

— Какой неприятный, — сказала мама, когда врач ушел.

— Перестань, ма, — попросил я, резче, чем хотелось бы. – Он шесть часов вытаскивал папу с того света. С какой стати ему нас облизывать? Поехали домой. Здесь мы ничем не поможем.