Глава 42

Зоя

Я сидела в машине и не могла заставить себя выехать из паркинга. Руки дрожали, глаза жгло злыми слезами, которые удалось унести из квартиры. Только в лифте позволила им пролиться. Немного, чтобы сплеснуть через край.

После возвращения Федора из Саратова прошел почти месяц. В тот вечер я подумала, что мы сможем перешагнуть опасную черту, выберемся из кризиса. Но ошиблась. Иногда больным перед смертью становится лучше, и кажется, что они пошли на поправку. Уже на следующий день мы откатились назад и с тех пор бежали в разные стороны семимильными шагами.

Потом я думала, что было бы, если бы не промолчала. Если бы спросила, что это за сердечки для Веры. В конце концов, если бы устроила сцену ревности и скандал. Федор тут же припомнил бы ту картину, которую наблюдал у МФЦ, мои натужные оправдания. Мы бы разругались в хлам, но потом, может быть, и помирились. Может, это даже пошло бы нам на пользу. Но мы оба промолчали, и гнойник зрел глубоко под кожей.

Когда Аленке было лет четырнадцать-пятнадцать, ее обсыпало подростковыми прыщами, довольно противными на вид. Она, разумеется, страдала, пыталась выдавливать, замазывать тоном, запудривать, но выглядело еще хуже. Всякие разрекламированные тоники и мази не помогали. Я отвела ее к одному косметологу, к другому, а потом мы случайно попали к бабульке из районного КВД.

«Деточка, — сказала она, прописав салициловый раствор и диету, — я понимаю, что ты хочешь быть красивой сейчас, но надо потерпеть. Прыщи твои отцветут, и следов не останется. А будешь их прятать, они уйдут вглубь, и потом там останутся ямы, которые придется шлифовать лазером».

Так и вышло. К девятому классу лицо у Алены очистилось, кожа стала гладкой. А вот у ее подружки, которая старательно пыталась прыщи замаскировать, остались рубцы. Так и мы загнали воспаление глубоко под шкуру. Каждый тихонько нализывал свои обиды и подозрения, как кот лапу. Рано или поздно это должно было рвануть. И оно рвануло.

Когда Федор сказал, что у него ничего нет с Верой, уши полыхали так, что, наверно, можно было обжечься. И кончик носа дергался, как у кролика. Всегда дергался, когда он врал. Забавно, так же было и у Деньки, а у Макса и Алены нет.

Вот поэтому я, наверно, и молчала. Чтобы не видеть, как он будет врать. Уж слишком это было противно.

Федька всегда был болезненно порядочным и ответственным. Мама говорила, что даже патологически ответственным. Именно поэтому получилось больнее всего. Будь он по природе шлюшистым, я бы уже привыкла. Или мы давно развелись бы. Но я была уверена, что подобное обойдет меня стороной. Что он не будет изменять тайком. Если кто-то появится, скажет прямо. И уйдет.

Могла ли я считать себя чистым ангелом? Наверно, уже нет. Женя мне нравился, мы разговаривали, иногда и правда выходили в перерыв выпить кофе все в той же кафешке. Даже как-то прятаться перестали, все равно ведь о нас болтали. Но в этих странных отношениях я больше брала, чем отдавала. Намного больше.

В первую очередь мне нравилось то, что я нравлюсь ему. Я чувствовала себя живой женщиной. Еще не слишком старой. И даже где-то красивой. Пожалуй, именно это оказалось для меня главным. К тому же с ним было легко. И интересно разговаривать. Мне всегда нравились умные мужчины.

Хотела ли я чего-то большего? Или, скорее, так: хотела бы я чего-то большего? Сказать, что нет-нет, ни в коем случае – значит, соврать. Сказать, что хотела бы – тоже.

Наш с Федором интим после того вечера просто сошел на нет. Сам собой. Рукоблудничать, по выражению Аруси, — это был унылый суррогат. Я могла догнаться таким образом, если что-то пошло не так, но не вместо секса. Поэтому некие неправедные мысли пролетали мимо, как облачка. Было в Жене что-то такое... очень мужское. Что невольно наводило на них. Он был сдержанным, спокойным, корректным, но при этом достаточно жестким.

Я сказала себе четко: это – табу. Не только секс, об этом не могло быть и речи, но и просто что-то выходящее за рамки дружеского общения. Я не была столь наивна, чтобы думать, будто мужчина и женщина могут дружить без малейшего намека на романтику. Однако твердо решила не переступать за эту грань. По двум причинам. Или даже одной – комбо. Во-первых, потом я была бы сама себе противна, а во-вторых, это убило бы все между нами с Женей, чего мне совсем не хотелось.

С Федором у нас все пошло вразнос, и мне нужно было хоть что-то, за что я могла уцепиться. Дети далеко, у родителей тоже своя жизнь, работа... это просто работа. Не любимая, не дело всей жизни, даже не заработок, потому что Федор получал в разы больше, я могла бы вообще не работать. Я делала то, что умела. Приносила пользу другим людям. Это грело. Это наполняло жизнь, однако не было ее смыслом. Не было тем спасательным кругом, который мог выручить в бурном море.

Я не винила Федора, не винила себя, потому что виноваты были мы оба. Но если сначала хоть как-то пытались выплыть, выбраться, то теперь махнули рукой.

Как у вас дела, спрашивали Алена и мама, имея в виду то, что между нами.

Ничего, живем, отвечала я, старательно избегая этой темы.

Мы и правда жили. Своими параллельными жизнями, сходясь ненадолго под общей крышей. Ели за одним столом, спали в одной постели. Даже о чем-то разговаривали. Меня почти перестала волновать эта параллельность. Просто было как-то... душно, что ли? Хотелось выйти на свежий воздух, вдохнуть полной грудью.

Но, видимо, не настолько душно, чтобы уйти совсем. Да и куда идти?

Общий дом. Дети. Четверть века вместе. Привычка. Привязанность...

Мой рабочий день начался двадцать минут назад. Я позвонила Алине и сказала, что плохо себя чувствую, приеду позже. Вызвала такси, закрыла машину и вышла из паркинга. Пока сидела, пошел снег – крупными мохнатыми хлопьями. Все вокруг побелело.Как будто перевернула страницу – и все началось с чистого листа...