Глава 58

Зоя

— Но приидите вси любящии мя и целуйте мя последним целованием... Прошу всех и молю, непрестанно о мне молитеся Христу Богу...

Я словно вынырнула из тумана, который окутывал меня с утра. Густой, вязкий туман.

Утром мы собирались ехать в ритуальное агентство, куда должны были привезти Макса для прощания и отпевания. Показалось, что поднялась температура. Как будто тело существовало где-то отдельно от сознания. Я смотрела в пустоту и забывала о том, что хотела сделать или сказать. Сквозь туман пробивался взгляд Федора – он следил за мной с беспокойством и тревогой. Я была за это благодарна, но все равно это оставалось где-то в другом измерении.

Сейчас я была одна в этом тумане. Я – и Макс, который ушел, но... я все равно чувствовала, что он рядом. Где-то рядом, за пеленой тумана. Мой мальчик, часть меня.

Люди, много людей вокруг. Его друзья, коллеги, соседи с цветами. Соболезнования – я лишь кивала молча. Федор держал меня под руку, рядом стояли Алена, Денька и Наталья Петровна. Мои родители не приехали. У мамы от переживаний сильно подскочило давление, папа побоялся оставить ее одну.

Старенький священник с белом с серебром одеянии читал нараспев молитвы, две девушки в платочках что-то тихо пели. Я выхватывала какие-то отдельные слова, не понимая смысла, но вдруг туман разметало в клочья.

Приидите вси любящии мя...

Мы – любящие! — пришли проводить тебя в последний путь, туда, откуда не возвращаются. Но где – мне хотелось в это верить! – когда-нибудь встретимся снова. Ты не умер, а просто ушел. В этой жизни мы больше не увидимся, и от этого так больно, но все равно ты с нами. Как будто просто живешь где-то очень далеко, куда не ходят поезда и не летают самолеты. Там нет почты, телефона, интернета. Но мы будем думать о тебе, а ты – о нас.

Я мысленно говорила это лежащему в гробу Максу – такому спокойному, отрешенному, словно узнавшему главную тайну бытия. Может, так и было. Слезы текли по щекам, я их не вытирала. Обещала, что позаботимся о его жене и сыне. А если Лене назначено уйти к нему, то вырастим Максимку так, чтобы они могли им гордиться.

Боль и печаль мешались с жалостью, острой, как лезвие. Жалостью к нему – что столько всего в этой жизни пройдет мимо. Жалостью к себе – что осталась без него. Жалостью к Лене и Максимке, лишившихся мужа и отца.

Когда отпевание закончилось и все подошли попрощаться, гроб закрыли и вынесли. В Краснодаре своего крематория не было, везли в Новороссийск. Может, даже и к лучшему. Кладбище, похороны – безысходность, безнадежность. А сейчас – ощущение, что проводили в дальний путь.

Поминки устроили в кафе, но принесли туда еще блины и кисель, приготовленные дома. Народу собралось много, говорили о Максе самое доброе. А ведь он прожил в Краснодаре не слишком долго. Но таким уж он был – хоть и не веселым и шебутным, как брат, но все равно притягивал к себе людей. Спрашивали о Лене и малыше, но что мы могли сказать?

Федор утром звонил в больницу, но ничего нового не узнал. Лена в коме, Максимка в инкубаторе. Без изменений. Оставалось только ждать и надеяться на лучшее. И молиться.

На следующий день Алена и Денька уехали, мы с Федором остались. Я отправила Жене заявление об отпуске за свой счет. Помогали Наталье Петровне по дому, гуляли, несмотря на мерзкую погоду, по городу. Гуляли долго, держались за руки, почти не разговаривали. Сейчас это было лишним. Мы просто выживали – как могли. Плыли на утлой лодочке по морю печали – к тому берегу, где она превратится в светлую грусть.

Мы были с ним сейчас как два калеки, которые брели, держась друг за друга, из одного дня в следующий. Только так и могли идти – вдвоем, чтобы не упасть поодиночке.

В конце недели нам разрешили прийти и посмотреть на Максимку. Крошечный красный гном лежал в инкубаторе с дыхательной трубкой, и вид у него был такой несчастный, что Наталья Петровна расплакалась. У меня тоже защипало в носу, но Федор сказал твердо:

— Тихо! Все будет хорошо!

— Точно, — поддержал его врач, румяный толстячок в очках. – Он поторопился на выход, поэтому должен дозреть. А так у него никаких серьезных отклонений. Есть мелочи, но это все подтянется.

Максимка и правда скоро начал дышать сам. Трубки убрали, теперь можно было даже подержать за ручку через специальное отверстие. Кормили его через зонд чьим-то сцеженным молоком. С Леной никаких изменений не было, и врачи уже начали осторожно намекать, что она может из комы и не выйти. Ну а мы – потихоньку узнавать, что требуется для оформления опеки.

— Если это случится, — сказала Наталья Петровна, — продам дом и уйду жить в интернат. У нас есть хороший платный пансионат, у меня там приятельница работает санитаркой. Тяжело мне с ногами одной.

— Не торопитесь, — убеждали мы. – Может, все еще и обойдется.

— Ваши бы слова да богу в уши, — вздыхала она. – Я хоть и надеюсь, но готовлюсь к худшему.

Прошла еще неделя. Максимка потихоньку начал сосать из бутылочки и набирать вес. Рефлексы постепенно приходили в норму, и врачи обещали выписать его, как только наберет два с половиной килограмма. Такими же родились Макс с Денькой, тоже раньше срока, но те были покрепче.

— Нам в любом случае надо оформлять опеку, — сказал Федор, узнав новость. – Даже если временно. Если Лена все-таки выйдет из комы, ей придется долго лечиться. И не факт, что успешно. Поэтому начать нужно уже сейчас. Чтобы нам его отдали при выписке.

Мы успели. И даже без особых проблем, потому что были единственными ближайшими родственниками. Кое-какие документы пришлось запрашивать из Питера, но все прислали быстро. Ровно через месяц мы вышли из больницы с Максимкой – и словно вернулись на двадцать с лишним лет назад.

Бессонные ночи, бесконечный плач и бесконечные подгузники. Федор не забыл, как это делается, менял ловко. В дополнение к смеси покупали у недавно родившей соседки излишки грудного молока. Наталья Петровна тоже помогала как могла. Все эти хлопоты отвлекали от тяжелых мыслей. Макс-маленький, конечно, не мог заменить Макса-большого, но стал нам утешением.

Федору надо было возвращаться. Договорились, что он заодно отвезет мое заявление об увольнении, а через месяц вернется за нами. Но на следующий день после его отъезда Лена пришла в себя.