ГЛАВА 6

После той ночи в ресторане что-то изменилось. Во мне. В нем. Между нами.

Я пыталась убедить себя, что ничего не произошло. Что тот безумный, ослепительный момент наслаждения под его пальцами был просто… случайностью. Ошибкой, которую можно забыть. Которую нужно забыть.

Но тело предавало разум. Каждую ночь я просыпалась в поту, с его именем на губах, с фантомным ощущением его прикосновений. Каждое утро я смотрела на себя в зеркало и не узнавала женщину, глядящую в ответ. В ее глазах горел огонь, которого там не было двадцать лет. Ее кожа словно светилась изнутри, несмотря на морщинки в уголках глаз, на едва заметные линии у губ. Она была… живой.

А я не была живой так давно. Настолько давно, что почти забыла, как это ощущается.

Три дня я избегала его. Приходила на работу до рассвета, уходила с первыми лучами солнца. Не отвечала на звонки, не читала сообщения. Бежала, как всегда бежала, когда что-то становилось слишком настоящим. Слишком опасным. Слишком… желанным.

На четвертый день он перестал звонить. Я должна была почувствовать облегчение. Вместо этого ощутила пустоту такой силы, что впервые за двадцать лет разрыдалась, прижавшись лбом к холодному кафелю ванной.

Что я делаю? Кого обманываю? Себя? Его? Судьбу?

Неужели после всего, что случилось, после двадцати лет искупления, я не заслуживаю хотя бы момента настоящего счастья? Пусть ложного, построенного на недосказанностях, но счастья?

Я смотрела на телефон каждые пять минут, надеясь и боясь увидеть его имя на экране. Но он молчал. Конечно, молчал. Такой мужчина, как Денис, не будет бегать за женщиной, которая отвергает его. У него наверняка очередь из молодых, красивых, без груза прошлого. Без крови на руках.

На пятый день я поняла, что схожу с ума. Нервы натянулись до предела, руки дрожали так, что я роняла всё, к чему прикасалась. Решила работать в привычное вечернее время – всё равно не могла больше прятаться. А если встречу его… что ж, будь что будет.

Судьба иногда играет с нами злые шутки. В тот вечер офис был почти пуст – пятница, конец рабочего дня, все спешили домой, к семьям, к выходным. Все, кроме меня. И, как оказалось, кроме него.

Я услышала музыку, доносящуюся из его кабинета, когда проходила по коридору с ведром и шваброй. Что-то тяжелое, с надрывным мужским вокалом и грохочущими барабанами. Странно. Обычно в это время он уже давно ушел.

Сердце забилось так сильно, что я слышала его стук в ушах. Инстинкт самосохранения кричал: "Уходи! Беги!". Вместо этого я поставила ведро на пол и осторожно приблизилась к приоткрытой двери.

Он сидел за столом, уткнувшись лицом в ладони. Перед ним стояла бутылка виски – наполовину пустая – и стакан. Плечи опущены, волосы растрепаны, словно он постоянно запускал в них пальцы. Он выглядел… сломленным. И от этого что-то оборвалось у меня внутри.

Я должна была уйти. Тихо, незаметно. Вместо этого я сделала шаг вперед, и половица предательски скрипнула под ногой.

Он поднял голову, и у меня перехватило дыхание. Глаза – красные, воспаленные. Щетина на щеках – не модная трехдневная небритость, а настоящая заброшенность. И во взгляде – такая боль, что захотелось отвернуться.

– Анна, – его голос был хриплым, сорванным. – Надо же. Ты все-таки существуешь. А я уже решил, что тебя выдумал.

В его словах была горечь. И что-то еще… уязвимость? От Дениса, всегда такого сильного, уверенного, это казалось почти кощунственным.

– Я… прости, – пробормотала я, не зная, что еще сказать. – Я не хотела мешать. Просто услышала музыку и…

– И решила проверить, не покончил ли я с собой? – он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. – Не волнуйся. Не сегодня.

Он потянулся к бутылке, наполняя стакан до краев. Руки заметно дрожали.

– Что случилось? – я сделала еще шаг вперед, не в силах уйти, видя его таким.

Он поднял на меня взгляд – мутный, затуманенный алкоголем, но всё еще пронзительно-синий. Как небо зимой. Как океан в шторм.

– Сегодня годовщина, – он сделал глоток, поморщился. – Двадцать лет как папочка сверзился с лестницы и сломал свою чертову шею.

Мир покачнулся. В ушах зазвенело, к горлу подкатила тошнота. Двадцать лет. Сегодня. Годовщина смерти Виктора. Дня, когда я убила его отца.

– Я… мне жаль, – выдавила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Он рассмеялся – резко, надрывно.

– Жаль? Тебе? – он покачал головой. – Ты даже не знала его. Хотя, может, это и к лучшему.

Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть. Каждое его слово было ножом, проворачивающимся в ране, которая никогда не заживала.

– Ты хочешь побыть один? – наконец спросила я, уже зная ответ. Зная, что должна уйти, должна бежать как можно дальше от этого человека, от этой ситуации, от этой невыносимой иронии судьбы.

– Нет, – он поднял глаза, и в них было столько боли, столько отчаянной нужды, что сердце сжалось. – Побудь со мной. Пожалуйста.

Пожалуйста. От Дениса, который никогда ни о чем не просил, всегда требовал, брал, это слово звучало почти неприлично искренне.

Я должна была отказать. Должна была найти оправдание, извиниться, уйти. Вместо этого я закрыла за собой дверь и подошла к его столу.

– Выпьешь со мной? – он подвинул бутылку ко мне. – За упокой души папочки. Он был тем еще подонком, но все-таки мой отец.

Подонок. Это слово было как пощечина. Как оправдание. Как прощение, которого я не заслуживала.

– Ты… не очень хорошо его помнишь? – осторожно спросила я, беря чистый стакан с края стола.

– Почти никак, – он налил мне виски – щедрую порцию. – Мне было пять, когда он умер. Все, что я знаю – из рассказов матери. И ее друзей, когда они думали, что я не слышу.

Он сделал паузу, вертя стакан в пальцах. В кабинете было полутемно – только настольная лампа давала желтоватый свет, окрашивая его лицо в золотистые тона, подчеркивая резкость скул, линию челюсти, покрытую щетиной.

– Знаешь, что самое смешное? – он поднял взгляд, и я физически ощутила синеву его глаз даже в полумраке. – Мать всегда говорила, какой он был замечательный. Идеальный муж, прекрасный отец. А потом, когда напивалась, проговаривалась. О его любовницах. О том, как он не приходил домой ночами. О том, что он бывало поднимал на нее руку.

Я замерла, боясь пошевелиться, боясь выдать себя. Каждое его слово было подтверждением того, что я знала о Викторе. И одновременно – разрушением образа, который Денис строил всю жизнь.

– Возможно, она просто… злилась, – осторожно сказала я, сама не зная, зачем оправдываю человека, который заслуживал каждого слова критики в свой адрес.

– Нет, – он покачал головой. – Она говорила правду. Я видел фотографии. Старые, которые она прятала. На одной у нее синяк под глазом, на другой – следы на шее, как от пальцев.

Он замолчал, делая глоток. Я последовала его примеру, и виски обжег горло, растекаясь теплом по пустому желудку.

– А знаешь, что еще хуже? – его голос стал тише, интимнее. – Я такой же. Та же кровь. Те же гены. Иногда я чувствую это – внутри, как чертову бомбу с часовым механизмом. Иногда я боюсь, что однажды сорвусь и стану таким же подонком, как он.

Я не знала, что сказать. Что ответить человеку, который только что обнажил передо мной свою душу, свой самый глубокий страх? Человеку, который был сыном мужчины, которого я убила?

– Ты не он, – наконец произнесла я, и в этих словах была правда, которую я чувствовала всем своим существом. – Ты… другой. Лучше.

Он поднял глаза – в них плескалась боль, сомнение, и что-то еще, чему я боялась дать имя.

– Откуда ты знаешь? – прошептал он. – Ты же не знала его.

Знала. Лучше, чем ты можешь представить. Знала его руки – нежные вначале, жестокие потом. Знала его обещания – сладкие, как мед, и такие же липкие. Знала его гнев – страшный, неконтролируемый. Знала его так, как никто другой – я была последней, кто видел его живым.

– Я просто чувствую, – ответила я. – Ты не стал бы бояться стать как он, если бы был как он.

Он усмехнулся, но на этот раз в его усмешке мелькнуло что-то похожее на надежду.

– Умная Анна, – он протянул руку через стол, кончиками пальцев касаясь моей щеки. – Загадочная Анна. Где ты была все эти дни? Почему бежала от меня?

Его прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по коже пробежала дрожь. Тело помнило его пальцы внутри себя, помнило ослепительную вспышку наслаждения, которую он подарил мне в ресторане.

– Я боялась, – честно ответила я.

– Меня? – в его глазах мелькнула боль.

– Себя, – выдохнула я. – Того, что я чувствую к тебе. Того, что готова сделать.

Он смотрел на меня долго, изучающе, его зрачки расширились, почти поглотив синеву радужки.

– И что ты чувствуешь? – его голос стал ниже, глубже. – Что готова сделать?

Все. Я готова на все. И это меня пугает больше всего.

Вместо ответа я поднялась, обошла стол и остановилась перед ним. Его взгляд следил за каждым моим движением, в нем плескалось удивление, настороженность и… надежда? Мое сердце колотилось так, что, казалось, он должен был слышать его стук.

Я наклонилась и поцеловала его. Просто прижалась губами к его губам – мягко, почти целомудренно. Чувствуя вкус виски, соль слез, которые он, должно быть, пролил раньше.

Секунда замешательства – и его руки скользнули к моей талии, притягивая ближе. Поцелуй углубился, стал требовательнее, жарче. Его язык проник в мой рот, исследуя, завоевывая. Я ответила, растворяясь в ощущениях, в его запахе, в его вкусе.

Он потянул меня на себя, усаживая на колени. Мое платье задралось, обнажая бедра. Его ладони – горячие, сильные – скользнули под ткань, лаская кожу, поднимаясь выше.

– Анна, – выдохнул он, отрываясь от моих губ. – Ты уверена? Я не в лучшем состоянии сегодня.

В его глазах было столько боли, столько нужды, что сердце сжалось. Он был сломлен – годовщиной, воспоминаниями, алкоголем. Но даже сейчас, на грани, он думал обо мне. О моих чувствах. О моем комфорте.

– Я уверена, – прошептала я, расстегивая пуговицы его рубашки. – Позволь мне… позаботиться о тебе сегодня.

Его взгляд потемнел, в нем мелькнуло что-то первобытное, голодное. Он притянул меня для нового поцелуя – жесткого, властного, почти отчаянного.

Мои пальцы скользнули по его груди, ощущая твердость мышц, шелковистость кожи. Потянули рубашку из брюк, стягивая с плеч. Обнажая его – молодого, сильного, совершенного.

Татуировки покрывали его тело – дракон на левом плече, кельтский узор на правом, имена на ребрах. Я прикоснулась к ним губами, языком, чувствуя, как он вздрагивает под моими ласками.

– Анна, – его голос был хриплым от желания. – Если ты продолжишь, я не смогу остановиться.

– Я не хочу, чтобы ты останавливался, – прошептала я, прижимаясь к нему.

В одно мгновение наши роли поменялись. Он подхватил меня, усаживая на стол. Документы, бумаги, ручки – всё полетело на пол. Его руки скользнули под мое платье, находя край трусиков, отодвигая ткань в сторону.

– Господи, ты уже такая мокрая, – выдохнул он, его пальцы проникли внутрь, заставляя меня выгнуться навстречу. – Такая готовая для меня.

Я закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Его пальцы двигались внутри, его губы терзали мою шею, ключицы, спускались ниже. Платье вдруг оказалось препятствием – он потянул его вверх, и я подняла руки, позволяя снять его через голову.

Его взгляд скользнул по моему телу – жадный, восхищенный. Я должна была чувствовать смущение, неловкость. Мне сорок пять, моя кожа не так упруга, как была когда-то, мое тело помнит двадцать лет заключения. Но в его глазах не было разочарования – только голод, только восхищение, только желание.

– Ты прекрасна, – прошептал он, расстегивая мой бюстгальтер. – Такая чертовски красивая.

Его губы нашли мою грудь, язык кружил вокруг соска, дразня, заставляя меня стонать. Его руки продолжали исследовать, ласкать, доводить до грани. А потом я услышала звук расстегиваемой молнии и ощутила его – твердого, горячего – у входа.

– Анна, – его голос дрогнул. – Посмотри на меня.

Я открыла глаза, встречаясь с его взглядом – затуманенным желанием, но полным решимости.

– Я хочу видеть твои глаза, когда буду внутри тебя, – прошептал он. – Хочу видеть, как ты принимаешь меня.

И он вошел – одним мощным движением, заполняя до предела, заставляя вскрикнуть от смеси боли и удовольствия. Двадцать лет. Двадцать лет без этого ощущения – быть заполненной, завоеванной, взятой.

Он замер, давая мне время привыкнуть, его взгляд не отрывался от моего.

– Ты в порядке? – хрипло спросил он.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. И он начал двигаться – сначала медленно, давая привыкнуть, потом все быстрее, жестче. Его руки держали мои бедра, направляя, контролируя. Его взгляд не отпускал моего – гипнотический, видящий меня насквозь.

Это было похоже на падение с высоты – захватывающее, пугающее, неотвратимое. Я чувствовала, как нарастает напряжение внутри, как каждый его толчок приближает меня к краю. Его дыхание становилось более рваным, движения – более резкими.

– Анна, – выдохнул он. – Я близко. Так близко. Кончи для меня. Кончи со мной.

Его пальцы нашли чувствительную точку между моих ног, и мир взорвался. Я услышала свой крик, ощутила, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, услышала его рык, когда он последовал за мной, изливаясь глубоко внутри.

Время остановилось. Мы замерли, переплетенные, соединенные, задыхающиеся. Его лоб прижался к моему, его дыхание смешивалось с моим. Его глаза смотрели в мои с выражением, которого я не могла прочесть.

– Ты невероятная, – прошептал он, нежно убирая прядь волос с моего лица. – Знаешь, что самое странное? Я ждал этого с первого дня, как увидел тебя. Но реальность… реальность лучше любой фантазии.

Его слова были как бальзам на раны, о которых он даже не подозревал. Раны, которые я нанесла сама себе, своей ложью, своим страхом, своим отрицанием очевидного.

Мы оделись молча, помогая друг другу найти разбросанные вещи. В тишине кабинета, нарушаемой только нашим дыханием, произошедшее казалось почти нереальным. Сном. Фантазией.

Но это было реально. Его запах на моей коже, его вкус на моих губах, легкая боль между ног – все это было слишком настоящим, чтобы быть сном.

– Поедем ко мне, – вдруг сказал он, обнимая меня сзади, его губы касались моей шеи. – Не хочу быть один сегодня. Не хочу отпускать тебя.

В его голосе была такая уязвимость, такая искренность, что сердце сжалось. Я повернулась в его объятиях, глядя в эти невозможные синие глаза, которые уже не казались мне глазами Виктора. Они были только его – Дениса. Полные боли, желания, нежности. И чего-то еще, чему я боялась дать имя.

– Хорошо, – прошептала я, зная, что делаю еще один шаг к пропасти. – Поедем к тебе.

Он улыбнулся – не той самоуверенной усмешкой, которую я привыкла видеть, а настоящей, немного неуверенной улыбкой. И в этот момент я поняла, что уже падаю. Что, возможно, падала с самого начала.

И что самое страшное – мне не хотелось останавливаться.