Глава 14

Само похищение я совершенно не помню, вот мы весело смеёмся, обмениваясь впечатлениями об экзамене, вот сокурсницы пытаются выведать у меня, что за такой красивый капитан сидел со мной на скамеечке, а дальше – словно всё поплыло, как будто пространство сошло с ума и сворачивается… И темнота. Долгая.

Которую разорвал голос опекуна Ника, я ведь так и не узнала, как его зовут.

– Рина, – позвал он, и на мгновение мне почудилось, что мы всё там же, на кхамировой планете, и это красная женщина опять приходит в мои сны. А все последние события мне просто померещились, да и то, мог ли у нас с Ником в реальности быть роман? Ну, конечно же, нет.

Но ощущение было другим. Если от красной женщины мне было просто не по себе, то от одного голоса этого странного беловолосого я почти задыхалась. Словно мне на грудь поместили бетонную плиту, или проехались по мне катком. Даже только его голоса мне уже было слишком много. Он как будто бы не оставлял места для меня самой.

– Ты не сможешь долго выносить меня, – к моему невероятному облегчению, он, похоже, понимал проблему. – Я настрою тебя на Ника.

И давление исчезло, отпустив меня обратно в благословенную темноту. Какое счастье!

Очнулась я в том же клубе. Кажется, даже музыка ещё та же играла. Неужели это меня так с коктейля глюкануло? Я настороженно огляделась – если и глюкануло, то всех – все озирались с недоумённым видом: вроде и признаваться, что тебя вырубило, не с руки, но и веселиться, как прежде, уже не тянет.

Видеофон, который я держала в руке до того, как всё поплыло, куда-то исчез. Под столом его не было, как не было и на столе, и в сумочке, и на стуле… Нигде не было. Мы переглядывались и молчали. Меня спрашивали о Нике как раз перед глюком, будем называть пока так, но теперь никто не решался поторопить с ответом, а ведь я точно не отвечала. Но каждая из сокурсниц, видимо, ждала, пока кто-то другой озвучит, что что-то не так. Это как про голого короля сказка – все видели, но боялись показаться идиотами.

Тут мой взгляд упал на одного из наших сокурсников – они с Астэром расположились за соседним столиком. Сокурсник, звали его Дэйв, был примечателен тем, что был абсолютно лыс, несмотря на довольно молодой возраст. И вот теперь, когда он повернулся посмотреть куда-то в противоположную от меня сторону, я с нарастающим ужасом разглядела на его голове маленький, но определённо чужеродный кружочек. Чип? Передатчик?

Внутренне холодея, я стала ощупывать свою голову, мысль, что со стороны это похоже на ловлю блох, совершенно меня не смутила. Не до того. Как там говорят, – не до жиру, быть бы живу?

Я его нашла. И мне показалось, что сердце моё оборвалось. Я едва справилась с накатывающей истерикой и желанием выдрать это чужеродное из себя, прямо сейчас, как можно быстрее, пусть бы даже и вместе с волосами, кожей и даже мясом… Хотя, на голове мяса вроде нет?

Удержало меня, наверное, воспоминание об опекуне Ника. Если я единственная, с кем он или Ник могут связаться, то мне надо постараться пожить подольше.

– Я в туалет, – сообщила я своим соседкам по столу, и это, кстати, вообще были первые слова, прозвучавшие за нашим столиком после глюка. Что лишний раз подтверждает массовость явления.

Туалеты были на месте. И вроде выглядели даже так же, насколько я помнила. Я подошла к входной двери – заперта, как и следовало ожидать. Вернулась в зал, заказала коктейль, понюхала – вроде как настоящий, но пить не стала.

С первого взгляда клуб вообще казался совершенно обычным, нормальным, вон там танцуют, тут сидят за столиками и что-то пьют… Но атмосфера была не та. Люди переглядывались настороженно, кто-то даже испуганно. Вместо драйва в воздухе летало напряжение и недоумение. Я уже собралась было вернуться на своё место за столик и аккуратно навести коллег-пилотов на некоторые мысли, но тут у меня за спиной прозвучало:

– Объясни.

Я порывисто обернулась, чуть не выронив и значительно расплескав коктейль, который так и держала, оказывается, зажатым в руке. А я уж и забыла про него…

– Присядем, – сказал тот же голос. Не предложил, не спросил, просто произнёс, вообще без каких-либо эмоций.

На лице молодого человека, которому, судя по всему, принадлежал голос, эмоций тоже не было никаких. Я поняла это не сразу, сначала мне просто стало страшно, когда я на него взглянула – лицо было сродни мёртвой маске.

Мы сели, и он повторил:

– Объясни.

– Что именно? – всем своим видом я выразила готовность сотрудничать.

– Вы не радуетесь, – сказало существо напротив. Это точно был не человек, везёт мне на них в последнее время. На нечеловеков.

Я не сразу сориентировалась что отвечать, и оно пояснило:

– Мы взяли радующихся людей, поместили в те же условия, а люди не радуются. Почему?

Вот интересно, он сам-то радовался бы? Хотя, судя по тому, что не понимает, либо у них совсем другие эмоции, либо их вообще нет.

– Я думаю, как объяснить, – на всякий случай проинформировала я собеседника. Он не мигая смотрел, и я чувствовала себя под этим взглядом примерно как под дулом автомата. Ладно, будем исходить из того, что с эмоциями у товарищей напряг… – Вы голод ощущаете?

– Ощущаем, если долго не принимать пищу, – отчитался мой визави.

– Ну вот, представьте, что Вы только что поели, и Вас вырубили на день, или что там у Вас считается долго, а потом привели в чувство и удивляются, что Вы – голодный…

– Людей надо покормить? – совершенно не понял мою аллегорию этот экспериментатор.

Я покачала головой и придержала ответ, что, чтобы еда вызвала бурную радость, людей надо дня два не кормить.

– Мы пробовали вызывать эмоции напрямую, – поведал тем временем мой собеседник, – но люди очень быстро заканчиваются.

Мне стало жутко. Люди у него быстро заканчиваются, вы только вдумайтесь…

– Ты испытываешь страх, – сообщил этот, начавший меня невероятно злить, инопланетянин. Теперь я уже не сомневалась, что нас умыкнули те самые неуловимые. – И что-то ещё… Злость? Почему?

– Потому что люди у вас быстро заканчиваются, – огрызнулась я. Но он меня не понял. Вообще.

– Объясни. Вы ведь не разделяете болевые ощущения друг друга.

– Слушай, – осенило меня. Вернее, это мне показалось, что осенило, что я нашла-таки точку соприкосновения. – А как вы размножаетесь?

– Зачем размножаться? – совершенно серьёзно и всё так же бесстрастно поставило оно меня в тупик. Действительно, зачем?

– Вы роботы? – удивлённо спросила я. Больше уже совсем ничего в голову не шло.

– Нет чётких критериев, – пояснил, ага. Видимо, робот. Но зачем роботам, чтобы мы радовались? Или им любые эмоции интересны? Но страх вот куда проще вызвать… Значит, проблема с положительными эмоциями? Не удивительно, если они добывают их именно таким методом.

– Развесели их, – вдруг велел мне похититель-экспериментатор. И в ответ на мой удивлённо-недоверчивый взгляд добавил. – Тебе же не нравится, когда люди быстро заканчиваются? И сама радуйся.

– Люди не могут испытывать радость постоянно, – попробовала я вразумить непонятливое бесчувственное существо. Но оно было непреклонно: либо мы радуемся так, сами как-то, либо в ход идут наркотики и другие средства воздействия, от которых люди "быстро заканчиваются".

Договорить мы не успели. Вполне предсказуемо кто-то попытался выйти, наткнулся на запертую дверь и стал паниковать. И теперь эта паника разрасталась как снежный ком, люди начали искать видеофоны, не находили, и это только усиливало нервозность и истерию. И нас всех снова вырубили.

И на этот раз, ура, я видела Ника.

– Привет, – как-то очень тепло и нежно сказал он. Совершенно не смущаясь своего неподобающего вида – он был в душе и, соответственно, совсем-совсем голый.

Я оторопело рассматривала его некоторое время, да, у нас было, но я не нагляделась, а потом всё же поинтересовалась.

– Ты вообще знаешь, что я тебя вижу?

– Да? – совершенно не удивился Ник и, горделиво приосанившись, принял позу культуриста.

– Пижон, – улыбнулась я, вспомнив своё первое впечатление. Оказывается, всё же верное.

– Как ты? – спросил, ничуть не обидевшись, Ник. Полагаю, он хотел спросить "где ты?", но отмёл этот вопрос как риторический. Действительно, если бы я знала где, то с этого бы и начала.

– Нормально, – ответила я чистую правду. Пока что действительно абсолютно нормально: руки, ноги, голова – всё при мне. – Мне даже приказывают радоваться, представляешь?

И пересказала наш безумный разговор. Кажется, Ник хотел что-то сказать, мне показалось, что у него есть какая-то хорошая новость или, как минимум, надежда. Но он произнёс лишь:

– Я обязательно за тобой приду. Ты, главное, не делай глупостей.

– Я? Глупости? Ты меня с кем-то путаешь, – отшутилась и, сменив тон на серьёзный, попросила. – Позаботься, пожалуйста, о Карине.

– Позабочусь, – кивнул Ник. – А это кто?

Мне даже стало немного обидно, он что, не всю информацию обо мне собрал? С другой стороны, я вспомнила свои метания читать про Каринкину жизнь без меня или нет, может, и Ник также решил, что сама расскажу, что захочу? Кажется, телепатам в Империи вообще вколачивают этику очень жёстко, чтобы никаких злоупотреблений не было. Хотя про Астэра же узнал? Окончательно запутавшись, я решила немного отыграться на Нике.

– Карина Вардес – моя дочь, – немного погрешить против истины стоило, чтобы увидеть удивление на его лице. По документам я была опекуном, а не приёмной матерью. Матерью – возраст не позволял, “слишком маленькая разница” сказали мне тогда.

– Что ещё мне надо о тебе знать? – как-то задумчиво поинтересовался имперец, оборачиваясь полотенцем. – Ещё дети? Внуки? Мужья? Домашние животные? Судимости? Говори, не бойся, я всё приму.

– Я соскучилась, – сказала я и заработала в ответ очень волнующий взгляд. Но ответить словами, если и собирался, Ник не успел.

На этот раз я очнулась в кровати. И, хвала мирозданию, в одиночестве. А то с этих станется в погоне за яркими эмоциями организовать оргии… Я мысленно содрогнулась и зареклась обсуждать с ними тему размножения.

Радоваться, – сказала я себе. Учись, Рина, радоваться без всякого повода. Если выживешь, то потом, глядишь, и в жизни пригодится.

Очень хотелось есть, и, обнаружив в квартире кроме спальни ещё и кухню, а на ней холодильник, а в нём еду… в доме, который построил Джек… простите, навеяло… В общем, с опаской, но всё же поела я местной пищи. Надеюсь, не подмешали они туда чего-то, что помогало бы радоваться? А поев, отправилась наружу.

С виду это напоминало небольшой посёлок, в несколько домов, вот только дома были городские, со всеми благами цивилизации, и странно было, что их менее десяти, а вокруг – глухой высоченный забор. Впрочем, забегая вперёд, скажу, что чем дальше, тем меньше это кого-либо смущало.

Вообще, перемены в окружающих, как и в себе, я заметила не сразу. Сначала мы всё помнили, все перезнакомились – в клубе были и другие посетители, кроме нашего выпуска, обсуждали, как и что делать… Потом воспоминания стали как-то тускнеть, а желание что-либо предпринимать ощутимо таяло. Не знаю, что именно было тому причиной – может быть, еда, но от неё отказаться было невозможно – люди без еды не особо-то живут, может, какое-то излучение, которое исподволь воздействовало на мозг и размывало границы реальности, заставляя воспоминания перемешиваться с фантазиями, снами и когда-то прочитанными книгами. Ну и ещё – нас никто не обижал. И работать было не надо. И был целый огромный парк развлечений на любой вкус. Говорят, даже бордель, где можно выбрать себе партнёра на любой вкус. Можно даже самому нарисовать и тебе через час предоставят придуманное тобой во плоти. Я туда не ходила. Чем вызывала всё больше недоумённых взглядов и перешёптываний. Кажется, ещё немного, и я прослыву извращенкой.

И вот, наконец, настал переломный день. Нас собрали на детской площадке между домами – а детей-то, кстати, не было и это один из фактов, который потом сводил меня с ума своей логической несуразностью, и слово взял совершенно непримечательный на вид мужчина.

– Друзья! – сказал он, и я приняла его за одного из нас – в его речи были эмоции. И хоть почему это важно и как может быть по другому, я уже не очень помнила, но наличие эмоций в голосе всё же отмечала… – Ночью мы подверглись коварному нападению!

Мы стали переглядываться – неужели кого-то не хватает? Вроде, все… и дома, вроде, на месте. А оратор, дождавшись, пока все проникнутся, продолжил:

– Вероломно! Подло! Они вторглись в ваше сознание и посеяли там сомнения, чтобы отравить вашу сладкую жизнь, к которой вы так долго шли!

Чем дальше я слушала, тем больше в моём сознании разворачивался диссонанс. Вообще, человека очень легко в чём-то убедить, когда он лишён надёжной опоры. В конце концов, даже за текущий миг нам очень сложно ручаться – что воспринимаем мы, и что происходит на самом деле. Как было в одной книге – а может, я просто гигантский овощ, который сейчас переваривается желудком какого-нибудь зверя, и от токсинов я вижу галлюцинации? Что уж говорить о воспоминаниях. Люди верили в то, что так убедительно вещал оратор, тем более что верить предлагалось в простое и приятное – мы не в плену, всё хорошо, мы живём, чтобы развлекаться.

И я бы тоже поверила. Да, меня смущали некоторые детали, но их бы не хватило на волне всеобщей убеждённости. Да, мне снился потрясающий мужчина, и, кажется, он был в меня влюблён. Но это как раз вполне могло быть вывертом моего подсознания, отчаявшегося от одиночества. Да, меня смущало полное отсутствие детей и стариков, а также – откуда берутся все блага, почему нам не нужно работать? И что за забором-то, в конце-то концов? Но спасало меня другое.

У меня был секрет. В один из дней, ещё вначале, ещё пока я осознавала себя почти полностью, я вдруг ощутила слабое покалывание в руках. Как будто где-то тут рядом был кхамир, или, вернее, что-то подобное кхамиру – было какое-то неуловимое отличие. И я позвала свой синий огонь. Очень слабенький, но он был.

И теперь каждый день где-нибудь в укромном месте, как бы мимоходом, я вызывала огонь и говорила себе: “Ты – синяя звезда Аурин. Вот твой синий огонь. И ты в плену, где тебе промывают мозг, несмотря на всю обещанную виренами защиту. Ты – синяя звезда Аурин”. И ещё, чтобы привести себя в чувство, я нащупывала эту постороннюю штуку в голове среди волос, хотя она уже стала восприниматься просто как какой-то аксессуар, типа пирсинга или серёжек.

Сны с Ником тоже подёргивались какой-то пеленой и казались нереальными. Я вроде бы помнила, а может, это придумало моё воспалённое воображение, – он, Ник, говорил, что мог бы защитить моё сознание, но тогда это будет заметно, а привлекать внимание мне не стоит.

Так и тянулись эти странные, сливающиеся в один дни, совершенно безо всякого счёта. Я сначала пыталась как-то считать, но сбилась ещё до той речи… так как делать зарубки и записи казалось опасным, а в сознании всё плыло. Кажется, Ник в одном из снов говорил про месяц… Или про три?

В последнее время, они, я чувствовала, были недовольны. Потому что радости получали всё меньше и меньше. Люди дурели от безделья, приправленного промыванием мозга. Кто-то впадал в депрессию и просто тихо исчезал из нашего посёлка, кто-то становился буйным, начинал бросаться на остальных… и тоже пропадал.

Я пока ещё более или менее справлялась с поиском радости в каждом дне, и меня ликвидировать не торопились, несмотря на мою манию преследования, странные сны и игры с огнём, в прямом смысле этого слова.

Дни я проводила примерно одинаково. Утром шла на пробежку, долгую, выматывающую, а потом приходила домой и пыталась рисовать, или писать стихи, или же пела. Получалось у меня отвратно, но я получала удовольствие от процесса, и это было главным. То, что радость в каждом дне – залог выживания, я помнила хорошо. Хоть и не всегда осознавала почему.

Вот и в этот день, я привычно открыла дверь в квартиру, на ходу стаскивая верхнюю кофту… и наткнулась на гостя. Вернее, гостью.

– Пожалуйста, не бойся, – сказала она почти безэмоциональным голосом. Но “почти” – не считается. В смысле, сколько бы ни было эмоций – это уже хорошо. Если бы эмоций не было совсем, я бы, наверное, попыталась её убить. Как? Да хотя бы кухонным ножом…

Но слабые эмоции всё же были. И я стала её рассматривать, отложив пока кровожадные планы.

Она была безукоризненно сложена, хоть и слишком высокая, чтобы соответствовать текущим человеческим канонам красоты. И молодая, на вид я дала бы ей не больше двадцати человеческих лет. Кажется, тот тип, с которым мы общались в клубе, тоже был молод, – услужливо подкинула память эпизод, и вновь спряталась, оставив меня недоумевать: в клубе? В каком клубе? У нас в поселении нет клубов…

Глаза необычно, я бы даже сказала, необычайно зелёные. Волосы – того рыже-золотистого цвета, которого почти не бывает в естественном виде, идеально вьющиеся. Она вообще выглядела идеально. Словно картинка.

– Я…хочу … помочь? – как-то неуверенно произнесла она, почти заискивающе, заглядывая мне в глаза. – Я подключена к твоим эмоциям, – тут я её почти возненавидела, но любопытство было сильнее, – и … сочувствую?.. тебе.

“Сочувствую” она именно так и произнесла, со знаком вопроса. Видимо, это слово не входило в обычный словарный запас. А ещё она явно ощутила моё неприятие, когда сообщила, что я, оказывается, именно её развлекаю своими эмоциями.

Беседовать я привела её на кухню, поближе к ножам. Шутка. Просто в комнате было негде сесть, кроме как на кровать, а мне хотелось видеть её лицо.

История звучала так:

Одна тщеславная раса открыла для себя бессмертие. По крайней мере, вначале это казалось именно бессмертием, причём, бессмертием сознания и души, торжеством, так сказать, духовного над бренным материальным. Иными словами, они научились воспроизводить тела и переносить в них сознание. Тела были даже лучше, чем первоначально данные природой – выносливее, красивее… Каждый мог сконструировать себе желаемое тело и переселиться в него. И возродиться снова, если с предыдущим телом что-то случалось. И вначале всё было прекрасно.

Проблемы начались позже. Сперва почему-то все расхотели рожать. Хотя несколько попыток всё же было, но неудачных – получалось только новое тело. Душа и сознание не появлялись. Затем, после нескольких переселений, стали замечать, что эмоции становятся более тусклыми. Вначале отнесли это на возраст, дескать, с опытом уже не так сильно на всё реагируешь, и это нормально, но потом стало очевидным – резкий спад происходит каждый раз при переходе в новое тело. Как будто часть души всё же остаётся в старом. И умирает вместе с ним. Увы, ни обернуть вспять, ни замедлить процесс не удавалось, отчасти ещё и потому, что учёным стало неинтересно. Это раньше был кураж, азарт, восторг, когда что-то удавалось, теперь же многое представлялось просто лишней тратой энергии. В ход шли даже всякие наркотические средства, всё, что угодно, лишь бы хоть что-то ощутить. Но это только ускоряло гибель очередного тела, а в новом теле уже и от химических веществ торкало всё слабее…

Как и кому пришла в голову мысль получать уже готовые эмоции извне, Ликкара, мою новую знакомую звали именно так, не знала. Но началось это лет пять назад, а около трёх лет назад стало массово доступно.

– И это невероятный, убойный кайф, – виновато потупившись сказала она. – Ты словно смотришь через мутное, грязное стекло, а потом его раз, и убирают, и ты опять всё видишь и слышишь, опять живёшь, да, не своей жизнью, но какая разница, если своей-то и нет?

Я потрясённо молчала. Почему-то я была убеждена, что мы имеем дело с роботами, и никак не ожидала такой трагедии целой цивилизации.

– Многие просто ушли, – продолжила о наболевшем моя гостья. – Тяжело жить так серо… Даже не знаю, как хуже – помнить, как это бывает – чувствовать, или уже даже и вовсе не знать… Ты жалеешь меня, – усмехнулась она. – Меня… А ведь мне завидовали бы почти все мои соотечественники, если бы ещё могли – у меня ещё осталась способность что-то чувствовать самой…

Так у меня появилась тайная подруга. Она приходила редко и всегда неожиданно, никогда не предупреждала, потому что и сама не знала, когда выпадет случай. Но мне казалось, что это зависит ещё от того, насколько в этот день она чувствует сама, а не кормится моими эмоциями. Иногда, когда мания преследования разворачивалась особо широко, я думала, что это она так хитро надо мной глумится, извлекает нужные эмоции. Но большую часть времени я ей верила.

Это, однако, не помешало мне ею воспользоваться. Справедливости ради должна сказать, что ничего такого я не планировала, просто рассказала о ней Нику в один из снов, а он, недолго думая, привлёк опекуна.