Глава 15 · Неожиданности

В один из вечеров после зачистки я засел за пилюли. Новые компоненты из Подземелья, грибы с повышенным содержанием маны, минеральная крошка из рудных прожилок, вытяжка из бледно-голубых мхов, которые росли в нишах второго этажа, давали комбинации, которых я раньше не пробовал. Рецептуры, мягко скажем, экспериментальные, и прежде чем использовать на ком-то, кроме себя, я хотел показать их Талику. Старик разбирался в подобных вещах лучше меня и умел определять побочные эффекты до того, как это можно будет увидеть у испытуемого.

Я провозился полвечера, выверяя пропорции, просушивая пилюли (все же именно лекарства в виде небольших сфер тут были больше в ходу) на тёплом камне и раскладывая их на столе рядком, каждую в отдельном мешочке. Ран лежала на кровати и наблюдала за процессом, время от времени принюхиваясь.

— Пахнет интересно, — она села, подтянув ноги. — Кисло-сладкое и горьковатое, и ещё что-то от грибов, которые я ела в подземелье. Ты это готовишь на ужин?

— Это не ужин, Ран. Это пилюли для целителей, я их утром Талику отнесу, он посмотрит, нет ли побочных эффектов, и тогда будет понятно, можно ли вообще кому-то давать или стоит внести изменения.

Она спрыгнула с кровати, подошла к столу и наклонилась над мешочками, раздувая ноздри. Голод в янтарных глазах был таким откровенным, что я на всякий случай подвинул ближайший мешочек к себе.

— Мне бы они не повредили, — Ран облизнула губы, и я уловил то самое выражение, с каким она смотрела на кроличью нору в лесу. — Я чую, там чистая мана, а ману я ем с тех пор, как научилась охотиться на порождений Подземелий. Вы же их так вроде называете?

— Ты не знаешь, что в них намешано, я сам до конца не знаю, поэтому и несу Талику. Обещай мне, что не тронешь до утра. По-человечески обещай.

— Обещаю по-человечески, — сказала Ран и отошла к кровати, свернувшись на подушке, а я посчитал разговор исчерпанным и ушёл спать.

Зря, конечно.

Утром стол был пуст. Вот прямо полностью, ни крошки на нем не было.

Я стоял посреди комнаты и смотрел на чистую каменную столешницу, на которой вечером лежало полтора десятка экспериментальных пилюль. Мешочки были аккуратно развязаны и сложены стопкой. Зараза даже не оставила улик.

Ран сидела на подоконнике, болтала ногами и смотрела на меня сытыми глазами, как зверь после удачной охоты.

— Вкусно получилось, — сообщила она. — Те, с грибами, лучше всех, терпкие и чуть кислят. Мне бы ещё таких. Сделаешь, Вик?

Я молчал. Сказать хотелось слишком много, и ни одно из слов не подходило для ситуации, в которой кицунэ сожрала полтора десятка алхимических пилюль непроверенного состава и жаловалась только на то, что ей… мало.

— Ты же обещала, Ран. Я тебя попросил, ты дала слово.

— Я обещала по-человечески, а по-человечески — это значит как все, — легкомысленно пожала лисица плечами. — Луна вчера обещала тебе, что не будет пить вино, а потом выпила. Вот я и решила, что «обещать по-человечески» — это когда обещают и делают наоборот.

Я закрыл глаза и потер переносицу. Поговорю с Луной отдельно.

— Тебе хоть не плохо от них? — обеспокоенно посмотрел я на нее.

— С чего бы мне стало плохо от еды? — пренебрежительно фыркнула Ран. — Я лечилась сама с тех пор, как покинула мать, глотала кристаллы маны из порождений, грызла каменные наросты на стенах подземелий, и ничего. А ты неплохо готовишь, у твоих пилюль вкус лучше, чем у сырых кристаллов.

Крыть было нечем. Для существа, которое годами поглощало кристаллы маны из порождений, алхимическая пилюля была чем-то вроде конфеты с лёгким послевкусием. Её метаболизм перемалывал субстанции, от которых человеку снесло бы крышу, и, судя по довольному лицу, единственным последствием стало приятное сытое утро.

Луна появилась через четверть часа. Окинула взглядом пустой стол, потом Ран, потом меня, и на её лице промелькнула целая гамма, от недоверия до профессионального азарта.

— Она всё сожрала, да? — на одном выдохе спросила она.

— До последней крошки. Полтора десятка пилюль с концентрированной подземной маной, от которых обычному человеку судорогами бы скрутило все, что скручивается, а ей хоть бы что, сидит и добавки просит. И никакого тебе проявления недомогания.

Луна медленно опустилась на стул, поставив котомку на пол, и вытащила блокнот с чернильницей, и глаза у неё заблестели так, как блестят глаза у охотничьей собаки, учуявшей верный след.

— Вик, ты вообще понимаешь, что это означает в академическом смысле? У нас в комнате сидит живой контрпример к трём базовым постулатам магической токсикологии.

— Я понимаю, что зря полвечера сушил пилюли, — покачал я головой.

— Не перебивай, дай записать, пока свежее, — Луна уже строчила мелким убористым почерком, останавливаясь, перечёркивая, начиная заново.

Я подглядел через плечо. Там значилось примерно так: «Кицунэ VI ранга, пероральное поглощение алхимических субстанций на основе подземной маны. Побочных эффектов не зафиксировано. Субъект описывает вкус как „приятный“. Гипотеза: метаболизм мана-зверей высокого ранга способен утилизировать концентрированные маносодержащие соединения в качестве пищевого субстрата. Требуется дальнейшее исследование».

Потом она подчеркнула последнее слово дважды и захлопнула блокнот.

— В Академии за такое наблюдение дали бы грант, кафедра магозоологии в обморок упала бы. Если бы мне хоть кто-нибудь поверил, конечно, но именно поэтому я и записываю: когда-нибудь этот полевой журнал станет самым цитируемым в истории магозоологии, либо доказательством моего безумия, а скорее, тем и другим разом. Виттоли, если узнает, лично приедет проверять.

— Пусть лучше не узнаёт, а то заберёт Ран на эксперименты, точнее, попытается, и мне потом объясняй Гильдии, почему профессор магозоологии пропала без вести.

— Виттоли не дура, она не пробовала забирать на эксперименты существ, которые могут ей когти в горло всадить, — Луна усмехнулась. — У неё есть инстинкт самосохранения, в отличие от некоторых, кто оставляет экспериментальную алхимию на столе рядом с голодной лисой.

Ран посмотрела на нас обоих, дождалась паузы и ткнула пальцем в пустой стол.

— А когда будут ещё?

Еще и нахмурилась нетерпеливо.

— Подожди, рыжая, не сегодня. Сначала расскажи, что чувствовала ночью, какая пилюля что дала. Мне это полезнее самих рецептов.

Ран наклонила голову, что-то перебирая в памяти. Потом загнула один палец, другой, повела ладонью, словно считая улов после удачной охоты.

— Те, что с грибами, — после них в груди стало тепло и пушисто, словно солнышко проглотила. От тёмных, с минералом, в кончиках пальцев защипало, и захотелось драться. От голубых стало скучно, как от мокрого дождя, я их съела первыми и забыла. Кисленькие развязали язык, но я молчала, потому что в комнате никого не было, а с собой разговаривать — это значит сходить с ума, я видела одного волка такого, лучше бы он умер, чем так жить.

Луна записывала, и перо у неё подрагивало.

— Вик, — сказала она, не поднимая головы, — это не просто наблюдение, это целый… спектр действия. Она описывает фармакологические эффекты, над которыми в Академии бьются целыми семинарами. И описывает на детских словах, потому что других у неё нет. Вот если бы она понимала нашу терминологию с ее нюансами… — аж загорелись ее глаза от этой безумной идеи.

— Я лиса, у меня слова такие, какие есть. Если у вас есть лучше, дайте, и я буду пользоваться, — Ран пожала плечами и потянулась к моему мешочку с орехами, который я успел перехватить за миг до того, как она сомкнула пальцы.

Я вздохнул и пошёл готовить новую партию. Заметку о том, чтобы прятать алхимию в кольцо-хранилище, я мысленно приколол на самом видном месте. А то так никаких ресурсов не напасешься.

* * *

Зачистки продолжались. С каждым спуском мы проходили глубже, задерживались дольше, вычищали тоннели тщательнее. Гильдейские отряды, которые шли следом, отмечали разницу, и я видел, как менялось отношение к нашей тройке на доске заданий.

Нас перестали воспринимать как странную группу с непонятной рыжей спутницей и начали воспринимать как актив, такой, как все, только который делает общую работу проще. Мелочь, но приятная.

Ран привыкала к городу. Не к людям, к ним она по-прежнему относилась с равнодушием существа, стоящего на несколько ступеней выше в пищевой цепи, но к самому месту. К запахам, звукам, к тому, как устроена жизнь за пределами леса. По дороге к Подземелью она покупала медовые пряники у кондитерши на углу, и та уже привыкла к рыжей девушке с янтарными глазами и перестала вздрагивать, когда их взгляды пересекались.

— Тебе с маком или с орехом сегодня, рыжая моя? — спрашивала кондитерша, крупная женщина с румяными щеками, которая в первый день шарахалась от Ран, а на пятый уже совала ей пряники без спроса.

— С орехом, и ещё один для подруги, — Ран протянула монетку, зажатую так крепко, словно та могла убежать.

— Для подруги, скажите пожалуйста, с каких пор мы такие щедрые стали⁈ Бери-бери, я тебе вчерашний пряник в придачу заверну, размок чуть, но вкуса не потерял.

В один из дней в пекарне напротив таверны Ран обнаружила запах, который вытаскивал её из любого разговора на полуслове. Пекарь, лысый мужик с обожжёнными от открытого огня до локтей руками, в первый раз выронил противень, когда рыжая просунула голову в дверь и потянула воздух. Я успел извиниться, оставил серебряк за беспокойство и купил две булки с маком. На пятый раз пекарь сам открывал дверь пошире, едва завидев нас на углу, и кричал внутрь жене, что рыжая девушка пришла за корочкой.

— У него хлеб пахнет огнём из самой печи, — объясняла мне Ран по дороге свой интерес к выпечке. — Живым, который дышит и трещит. Это так увлекательно!

Один раз девочка лет шести подошла к Ран на площади и без спроса схватила её за рукав, спрашивая, почему у тёти такие жёлтые глаза. Мать девочки в ужасе подбежала и попыталась оттащить дочь, бормоча извинения, но Ран присела на корточки и серьёзно объяснила, что глаза у неё такие, потому что она много смотрит на окружение ночью и солнце оседает в зрачках до утра. Девочка кивнула с серьёзным видом и пошла дальше, по дороге сообщая матери, что тётя сказала правду. Мать оглядывалась, не понимая, как остаться обиженной, когда обижаться вроде бы не на что.

Однажды вечером Ран принесла этот пряник «для подруги» Луне. Положила на стол перед ней и отошла, ничего не сказав. Луна посмотрела на пряник, откусила, и, прожевав, сказала тихо:

— Спасибо, Ран.

— Он был лишний, мне кондитерша два дала, когда я один просила, — ответила Ран и вышла, и по тому, как быстро она вышла, можно было понять, что пряник вовсе не был лишним.

Я промолчал. Для зверя отдать еду — жертва, которую человеку трудно оценить. Лисы не делятся добычей просто так. Луна, кажется, тоже это поняла, потому что доела пряник молча и записала что-то в блокнот, и на этот раз запись была короткой, всего одна строчка.

Подглядывать я не стал, ведь прекрасно знал, что там.

* * *

Перелом наступил, когда в город начали прибывать отряды из других городов. Я узнал об этом от Талика, который встретил меня у входа в целительский корпус нахмуренным.

— Заходи, Вик, заходи, не топчись на пороге, — старик вытер руки полотенцем и кивнул в сторону порта. — Ты ещё не видел, кого нам понавезли? С утра я двоих перевязал: у одного на боку рубец длиной в ладонь, я в молодости с такими в лазарете по две декады лежал, а этот плечом дёрнул и к двери пошёл. Я ему кричу: «Куда собрался, сядь, я тебе компресс ещё не закончил», а он мне через плечо, мол, у нас в столице такого добра каждый божий день, не балуйся, отец.

— Откуда они вообще? — заинтересовано посмотрел я на целителя.

— Один отряд — с побережья, второй — с севера, ещё какие-то — с дальних трактов, я толком и не разобрался, у меня под руками раны были, а не паспорта. Четвёртый ранг, пятый. Экипированы, Вик, ты бы видел, у одного наручи рунные, в наших краях такие только в столичных лавках, и то не у всех. Олав запросил помощь декаду назад, видать, дошло наверху до того, что отказать не смогли.

— Выходит, совсем плохо дело, — задумчиво проговорил я.

— Когда из четырёх городов разом откликаются на запрос провинциальной Гильдии, это уже не «плохо дело», Вик, это уже откровенная такая жопа, — Талик крякнул и тут же развёл руками, извиняясь. — Прости старика за слово, но иначе не скажешь. Ты, — он понизил голос, — ты эти свои пилюли, что вчера принёс, ещё кому-нибудь показывал?

— Только вам.

— И не вздумай показывать. Состав хороший, я проверил, но если ты их сейчас в Гильдию принесёшь, у тебя их реквизируют на нужды прибывших отрядов и спасибо не скажут. Ты готовь для себя и для своих, а Гильдии незачем знать, что у тебя в мешочках. Ясно говорю?

— Предельно ясно, спасибо вам за наставление, мастер.

— Молодец, — Талик помолчал, вытер руки ещё раз, хотя они уже были сухие, и заговорил другим тоном, мягче. — Я, кстати, твою рыжую видел вчера у входа. Стоит на солнышке, жмурится, пряник жуёт. Янтарь у неё в глазах, я таких не видел с тех пор, как покойник Эрвин привозил с предгорий кошку, которая зимой кости волку перегрызала. Береги эту девку, Вик, и не кривись, я не про то, что ты подумал. Береги просто так, потому что таких, как она, рядом с тобой больше не будет. У меня глаз намётан, я своё отбегал.

— С чего бы мне кривиться?

— Кривишься, кривишься, я по глазам вижу, у меня жена так же кривилась, когда я ей говорил, что борщ пересолен. Сорок лет кривилась, а пересаливала всё равно. Ладно, иди уже. Да, и это, — он остановил меня у двери, и голос его сел, потерял лёгкость. — Со столичными поаккуратнее. Они тебя не знают, твоих заслуг здешних не считают, и для них ты провинциальный мальчишка из глухого угла, у которого случайно оказались полезные руки. Не лезь с ними в спор, не показывай, что умеешь больше, чем по бумаге значишься. Чем меньше про тебя знают, тем дольше ты будешь сам себе хозяин.

Я кивнул, и он отвернулся к котлу, в котором булькало что-то зелёное, будто разговор закончился сам собой. Уже на пороге я услышал, как Талик буркнул себе под нос — мол, и кому ты это говоришь, и без меня всё знаешь, а старики любят повторять очевидное, потому что им больше нечего отдать, кроме слов, которые ты уже знаешь сам.

Дверь хлопнула, и я вышел в режущий ноздри вечер.

Я увидел прибывших в Гильдию уже ближе к вечеру. Опытные авантюристы в добротном снаряжении, с рунными наручами и артефактным оружием, с повадками людей, у которых Подземелья давно превратились в обычную работу. Двое командиров сидели за столом с Олавом, разложив карты и сверяя маршруты, и разговор шёл быстро.

В углу зала сидели двое из северного отряда и негромко переговаривались. Тот, что справа, носил кожаный нагрудник с серебряной оторочкой, а через бровь у него шёл длинный шрам, и взгляд его скользил по местным авантюристам сверху вниз, отмечая нашивки и плечи, оценивая, кого тут можно бить, а кого можно сразу не считать. Второй разглядывал доску заданий и хмыкал, видимо, находя ставки забавно скромными.

Ран потянула воздух через нос и наклонилась ко мне ближе.

— Тот, со шрамом, болен, — сказала она тихо. — Печень. Он не знает, или знает и пьёт, несмотря на это. От него идёт тёмный запах, как от старого мяса в погребе.

— Хорошее замечание, — я взглянул на северянина искоса. Под глазами у него лежали тяжёлые мешки, а левая рука подрагивала, когда он подносил ко рту трубку. — Только говорить ему об этом не будем, не наше дело лезть.

— А я и не собираюсь. Он мне не нравится. Пусть болеет, — пренебрежительно фыркнула лисица.

Я хмыкнул и кивнул. Ран решала все сама, и обсуждать тут было нечего.

* * *

В первый же день объединённые отряды прошли до пятого этажа.

Но новости, которые они принесли обратно, заставили Олава замолчать и долго стоять у доски с докладами, потирая подбородок.

Нестабильность ядра нарастала. Выбросы маны участились, и каждый следующий был мощнее предыдущего. Порождения на нижних этажах мутировали, их мана стала другой, гуще и агрессивнее, а тела приобретали формы, которых раньше никто не видел. Костяные наросты, дополнительные конечности, аномальная регенерация.

Один из опытных отрядов потерял бойца на четвёртом этаже, когда порождение третьего ранга выдержало удар, который должен был его убить, и контратаковало с яростью, не свойственной существам Подземелья.

— Я вам скажу прямо, мужики, я в этом деле двадцать лет, и я видел Подземелья с аномальным ядром, видел и похуже этого, но тут расклад скверный, — командир одного из прибывших отрядов говорил негромко, но в зале его слышал каждый. — Нижние этажи превратились в мясорубку. Прямой проход закрыт, порождения восстанавливаются быстрее, чем мы их зачищаем, каждый новый цикл приносит тварей сильнее предыдущих. Если бы это была не родина Олава, я бы со своими ребятами уже разворачивался и шёл писать рапорт в столицу о консервации объекта, и мне бы за это никто слова не сказал.

— Не пиши пока, — глухо сказал Олав от доски, не оборачиваясь.

— Пока не пишу, Олав, но ты меня тоже услышь. Ещё декада таких потерь, и мне придётся, потому что я своих людей под землю отправляю, и мне за каждого отвечать.

Олав стоял у доски и молчал. За его спиной висели доклады, отчёты, карты этажей с пометками красным. Красного с каждым днём становилось всё больше.

— У кого-нибудь есть идеи получше, чем лезть напролом? — наконец спросил он, обводя взглядом зал.

Командиры переглядывались. Кто-то закашлялся, кто-то уставился в свою кружку.

Ран сидела на подоконнике рядом со мной и ела медовый пряник, купленный по дороге. Лисица по виду просто слушала разговоры в зале. По лицу не прочитаешь, но я заметил, как она чуть наклонила голову, ловя каждое слово, и янтарные глаза сузились, когда командир заговорил о мутациях.

Потом она фыркнула. Коротко, одним выдохом через нос. В этом фырканье у неё умещалась целая рецензия их действиям и безоговорочный вердикт.

— Напролом идти необязательно, если знаешь обходные пути, — сказала Ран, и в зале стало тише, потому что голос у неё негромкий, но несёт в себе что-то, от чего люди инстинктивно поворачивают головы. — Я жи… ходила в это Подземелье до того, как вы пришли. Там есть проходы, которые порождения не используют, и я знаю каждый из них.

Я повернулся к ней.

— Ран, почему ты раньше ничего не говорила?

Она посмотрела на меня, и в янтарных глазах промелькнуло искреннее, неподдельное удивление, будто я спросил что-то настолько очевидное, что сам вопрос её озадачил.

— А кто меня спрашивал, Вик? Вы все ходили по своим маршрутам и зачищали свои тоннели, и ни разу за всё это время ни один человек не подошёл ко мне и не спросил, знаю ли я другую дорогу.