Глава 20

Из толпы, опираясь на суковатую палку, вышел старик Витольд. Он с трудом, но решительно проковылял к самому центру площади и встал между мной и телегой стражи.

— Ты что же это, кровопийца, мелешь? — голос старика сорвался на хрип. — Мало тебе того, что ты меня, старика, без куска хлеба оставил, так ты теперь и на внука моего наговариваешь?

Капитан Гросс удивленно вскинул брови, переводя взгляд с Витольда на Гулоса.

— Твоего внука, старик? — переспросил командир.

— Моего! — Витольд ударил палкой о землю. — Радован — мой единственный кормилец! После того как этот мерзавец выгнал его, мой внук пошел к господину Мейеру в помощники, чтобы я с голоду не помер. Добрый человек работу дал, кров предложил, а ты, — он ткнул трясущимся пальцем в сторону Гулоса, — решил и его сгубить? Хочешь у старика последнего кормильца отнять, чтобы некому было за могилой моей присмотреть?

Толпа недовольно загудела. Женщины начали сочувственно причитать. Радован не был замешан в грязных махинациях Гулоса, поэтому никто из присутствующих даже и подумать не мог, что слова землевладельца стоит считать за правду. Теперь сказанное звучало не как разоблачение, а как самая подлая и низкая попытка оклеветать невиновного парня, и всё ради личной мести.

Гулос открыл рот от удивления. Он явно не ожидал, что старик Витольд, который всегда боялся даже тени землевладельца, решится на такую дерзкую ложь.

— Довольно, — заявил командир. — Твои попытки оговорить честных людей, Гулос, только прибавят тебе срок. Солдаты, чего ждете? В телегу его!

— Да он бредит! — Гулос забился в руках солдат, пытаясь дотянуться до Ратибора Клыча. — Эй, ты! Клыч! Скажи им! Скажи, что этот Радован — твой подельник! Вы же вместе из центральной тюрьмы бежали! Вместе с Божидаром!

Капитан Гросс остановил солдат и посмотрел на Гнусавого. На центральной улице воцарилась тишина. Все ждали, что скажет преступник.

Ратибор Клыч медленно поднял голову. Он посмотрел на багровое лицо Гулоса, затем перевел взгляд на меня и на старика Витольда, который только что рискнул всем ради прикрытия.

На лице Гнусавого появилась кривая, полная презрения усмешка. Он смачно сплюнул под сапоги Гулосу и не произнес ни слова, лишь снова опустил голову на грудь. Его молчание было громче любого крика — оно окончательно похоронило надежду землевладельца.

— В телегу его! Живо! — рявкнул капитан, теряя терпение.

Гулоса, изрыгающего проклятия и бессильные угрозы, зашвырнули в кузов к Клычу. Солдаты заняли места, и повозка под крики толпы двинулась в сторону города.

Я же подошел к Витольду и осторожно коснулся его плеча. Старик тяжело дыша. Подрагивал от пережитого напряжения, но всё же старался показать характер.

— Спасибо, Витольд, — поблагодарил его я. Старался говорить тихо, чтобы никто не услышал. — Ты здорово выручил Радована. Мы этого не забудем.

Он лишь коротко кивнул. И этот жест, очевидно, говорил о том, что мы теперь в одной лодке.

Вскоре на центральную улицу подогнали вторую повозку, полегче. Командир сам взобрался на место возницы, и пригласил меня сесть рядом.

— Если желаете, то довезем до поворота, господин Мейер, — предложил Гросс.

— Буду вам изрядно благодарен, — ответил я.

Телега тяжело просела, когда в неё запрыгнули ещё четверо солдат. Остальные шесть стражников по приказу Гросса временно засели у поместья Гулоса.

— Смотрите в оба! — прокричал он им на прощание. — Чтобы ни одна живая душа не вошла и ничего не вынесла. Теперь это собственность Империи, и если хоть одну дощечки или мешок с семенами кто-то упрёт, вычту из вашего жалования!

Солдаты притихли, а командир, убедившись, что пост выставлен, стегнул лошадей. Мы покатились прочь от центральной улицы.

Если бы командир не выставил охрану, то к вечеру от богатого дома остались бы одни обгорелые стены. Ненависть, которую люди копили годами — штука опасная. Они ведь запросто могут разнести всё поместье Гулоса. Или даже сожгут поля — такое тоже нельзя исключать.

А Империи это не выгодно. Урожай не должен пропасть.

Что ж, раз Гулос больше этими землями не управляет, значит скоро у Империи появятся свои планы на эти земли. Возможно, более справедливые. Наверняка, сюда пришлют нового землевладельца. Пока что меня это не волнует. Главное, что местного «дьявола» здесь больше не будет.

— Скажите, капитан, — заговорил я, когда дома Преславица скрылись за поворотом, — что теперь ждет Гулоса? Какую судьбу ему уготовит суд?

— Хм, — Гросс задумался. — Покушение на имперского подданного, да еще и при исполнении им обязанностей по освоению надела… Серьезное преступление. Про укрывательство беглых каторжников и говорить нечего. Согласно закону, кто дает приют и работу преступникам из центральных списков, приравнивается к их подельникам.

— А что будет с его земельным наделом? — поинтересовался я.

— В скором времени в его поместье начнется опись. Грязные махинации вскроются, поднимут все дела за последние годы. За такое обычно проводится полная конфискация имущества. А затем — каторга на рудниках. И это в лучшем случае… А если докажут, что старик Ольгерд — был убит по его приказу… Что ж, тогда прогулка к эшафоту обеспечена.

— А покушения на мою жизнь недостаточно для эшафота?

Я не желал смерти Гулосу. Достаточно того, что он понесет любое наказание и больше не будет вставлять мне палки в колеса. Мне просто хотелось прощупать пока что неизвестную мне тему.

Местные законы.

— Имперское право проверено веками, господин Мейер, — Гросс усмехнулся и покрепче перехватил вожжи. — За само покушение, раз уж вы живы-здоровы и даже синяков особо не нажили, ему светит каторга. Лет десять-пятнадцать на рудниках, где небо люди видят только по праздникам. Имперский судья считает так: раз подданный цел, значит, ущерб можно возместить трудом или золотом.

Он замолчал, объезжая глубокую выбоину, и продолжил:

— А вот за использование беглых каторжников для убийства другого землевладельца — это уже заговор. Тут судья может и к повешенью приговорить, если настроение будет скверное. Но эшафот, господин, это крайняя мера. Туда чаще всего отправляют только убийц. Жизнь за жизнь. За покушение на убийство — лишение свободы и имущества. Разница понятна?

— Да, — кивнул я.

— И учтите, — добавил капитан. — На будущее лучше повторюсь. У нас в Империи право собственности священно. Попытка забрать землю нечестным путем — это плевок в лицо самому Императору, который вам этот надел выделил.

Пока капитан расписывал мне прелести имперского правосудия, я не мог перестать думать об одном: я ведь сейчас занимаюсь ровно тем же самым. Я укрываю Радована — такого же беглого каторжника.

Если кто-то из представителей закона узнает правду, то я стану таким же преступником в глазах Империи. Одна ошибка, одно неосторожное слово Гнусавого или случайный свидетель из прошлого — и я окажусь в соседней камере с тем, кого сегодня туда отправил.

Нужно быть очень осторожным. Я играю в опасную игру, где на кону теперь не только моя земля, но и собственная голова.

Наконец, мы доехали до развилки.

— До скорой встречи, господин Мейер! — попрощался со мной командир Гросс.

— Спасибо, что довезли. Доброго пути! — сказал в напутствие я и спрыгнул на землю. Повозка, развернувшись, поехала в сторону города. Я прошел по заросшей тропе к дому.

Из тени старого сарая аккуратно показался Радован. Он выглядел так, будто не спал неделю: глаза запали, плечи напряжены. Беатрис стояла у крыльца, не сводя с меня глаз.

— Гулоса арестовали, — сообщил я свежие новости. — За покушение на мою жизнь и укрывательство каторжников ему светит как минимум пожизненная каторга, а если докажут старые дела, то и эшафот. Больше он нам не угроза.

Радован громко выдохнул, и я увидел, как с его лица постепенно уходит напряжение.

— Арестовали? Это хорошо, — сказала Беатрис. — Только бы он не откупился от судей. У таких, как Гулос, золота в закромах припрятано столько, что можно купить себе не только свободу, но и новую фамилию. Надеюсь, капитан Гросс довезет его до камеры раньше, чем он успеет открыть свой кошелек.

— На этот раз не откупится, — отрезал я. — Слишком много людей заговорило. Там теперь такое дело, что никакое золото не перевесит гору свидетельских показаний.

— Беатрис, — я кивнул ей на дом. — Посмотри, пожалуйста, что у нас там с запасами воды и еды. После такой ночи нам всем нужно подкрепиться, прежде чем приниматься за работу.

Она помедлила секунду, но потом кивнула и скрылась за дверью. Как только за ней захлопнулась створка, я подошел к Радовану вплотную и приглушил голос до едва слышного шепота.

— Но есть одно «но», — заявил я. — Гулос пытался тебя сдать, Радован. Напоследок он сказал, что я укрываю беглого преступника. Тебя спас старик Витольд. Он во всеуслышание объявил тебя своим внуком. Теперь ты официально его единственный кормилец, который работает у меня на участке.

Радован на мгновение замер, переваривая услышанное, а потом на его лице прорезалась шальная ухмылка.

— Внук, значит? Ну, старик дает! — засмеялся Радован. — Я-то думаю, чего мне всё утро кислых яблок хочется и спину ломит, а это я, оказывается в деда пошёл!

Я не сдержал короткой улыбки, но тут же снова посерьёзнел.

— Смейся-смейся, но в деревню в ближайшее время — ни ногой. Пока идут разбирательства с Гулосом и его участком, стражники могут шнырять по округе. Пока что для всех ты — внук старика, который работает на меня. Одна осечка — и мы все отправимся в камеру вслед за нашим врагом. Понял?

— Понял, Войцех, — кивнул Радован. — Буду самым незаметным внуком продавца самогоном.

Мы замолчали, когда дверь дома со скрипом отворилась. На крыльцо вышла Беатрис. Она обвела нас взглядом, задержавшись на Радоване чуть дольше обычного, но, судя по её лицу, подозрений у неё не возникло.

— Готовой еды в доме нет, — констатировала она.

Девушка прищурилась на солнце, а затем посмотрела в сторону окружавшего мой участок густого леса.

— Пойду снова на охоту. Вы пока трудитесь, — сказала Беатрис. — Может, к вечеру порадую вас ужином. Надеюсь, попадется какой-нибудь заяц. А лучше — кто-нибудь покрупнее.

— Мясо — это хорошо, — кивнул я — Только особо не увлекайся охотой. Хранить много мяса в такую жару — та еще проблема. Вот был бы у нас нормальный погреб, тогда можно было бы и оленя принести… В общем, пока хватит какого-нибудь зайца или пары куропаток, — подытожил я. — Главное, чтобы на один плотный ужин хватило. Зачем мясо зря переводить? Протухнет ведь через день.

Беатрис едва заметно улыбнулась.

— Ладно, — бросила она через плечо. — Будет тебе заяц. Или даже два.

Она ловко перепрыгнула через поваленное дерево и скрылась в зарослях, бесшумно, как лесная кошка. Я проводил её взглядом и повернулся к Радовану.

— Кстати, а что с живкороем? — осматривая двор, поинтересовался я.

— В дом я его завел, Войцех, — нахмурившись, ответил Радован. — Грохоталка эта… дрянная штука. Его не просто оглушило, он надышался этой дряни. Порошок чемерицы — штука едкая.

Живкорой лежал в углу, зарывшись носом в старое одеяло. Его обычно влажный нос сейчас был сухим и покрытым белым налетом. Зверь тяжело дышал, каждое движение давалось ему с трудом — едкий порошок из бомбы бандитов сделал свое дело. Забил дыхательные пути химической гарью.

— Шкуру-то почти не задело, так, пара царапин, — Радован присел рядом, осторожно коснувшись головы зверя. — А вот внутри у него словно всё горит. Пытался дать воды — отворачивается. Кашляет так, что аж подпрыгивает.

— Вижу, что дела у него плохи, — мысленно обратившись к системе, ответил я.

Корнепий слабо пискнул, услышав мой голос, но даже не поднял головы. Видеть его в таком беспомощном состоянии было попросту больно.

/ Диагностика Состояния: Корнепий (Живкорой)/

/ Текущее состояние: Критическое угнетение дыхательных путей./

/ Причина: Химический ожог слизистой (Порошок чемерицы) + Акустическая травма (Грохоталка)./

/ Эффекты: 1) «Обожженные легкие»: Эффективность дыхания снижена на 65%. 2) «Травма чувств»: Чутье и слух временно заблокированы./

/ Прогноз: Без вмешательства — переход в хроническую стадию легочной недостаточности или летальный исход через 48 часов./

Я подошел к Корнепию и привычно потянулся к запасам «Живки», надеясь, что снова получится сотворить чудо, как тогда с ранами от вил. Повреждения были внутри, поэтому я не переживал, что Радован может заметить мои магические способности.

Однако, стоило мне только сосредоточиться, как перед глазами вспыхнуло ярко-красное системное предупреждение.

/ВНИМАНИЕ! ОШИБКА ПРИМЕНЕНИЯ НАВЫКА/

/ Причина: Несоответствие типа повреждения./

/ Анализ: Ресурс «живка» может быть направлен на регенерацию мягких тканей и ускорение деления клеток (физические раны, порезы, проколы)./

/ Диагноз: Текущие повреждения связаны с химическим агентом (чемерица) и звуковым ударом. Попытка ускорить регенерацию обожженных слизистых без предварительной нейтрализации токсина приведет к «запечатыванию» яда внутри тканей и ускоренному некрозу./

/ Статус: Лечение живкой временно заблокировано до проведения детоксикации./

Я отдернул руку.

Чёрт! Если бы я «влил» в него живку сейчас, то сделал бы только хуже. Рана от вил была относительно «чистой». А здесь был дорогостоящий алхимический ингредиент в составе бомбы

Я посмотрел на уведомление системы. Оно пока что никуда не исчезло. И мне стало ясно, что интерфейс требует от меня иного подхода.

— В деревне есть кто-то, кто смыслит в лечении зверей? — спросил я, не отрывая взгляда от хрипящего Корнепия.

— Есть один человек, только он не в Преславице живет, — ответил Радован. — Нужно идти в противоположную сторону, к «Ведьминому Пальцу» — это такая одинокая скала у Гнилого ручья. Там, в низине, стоит лачуга деда Луки.

— Первый раз слышу. Что за дед такой?

— Слухи о нем разные ходят, — пожал плечами Радован. — Говорят, он с животными разговаривает лучше, чем с людьми. Мужик он нелюдимый и странный. Слышал, что он даже лесных тварей лечит — мол, видели у его дома то раненого волка, то косулю, которые его не боятся. И он не боится их. Если кто и вытянет Корнепия после этой чемерицы, так только Лука.

— Погоди, Радован. Ведьмин Палец, Гнилой ручей… — нахмурившись, спросил я. — Первый раз об этом слышу, хоть и живу здесь больше тебя. Объясни толком, как мне найти этого Луку?

— Слушай и запоминай, тут не заблудишься, — принялся разъяснять Радован. — Выходишь из дома и сразу чешешь прямо в чащу, пока не упрешься в огромную ель, которую вывернуло корнями вверх. Она там одна такая. «Мертвым выворотнем» кличут.

— Мне вот искренне интересно, дружище… Откуда ты всё это знаешь?

Радован на мгновение замялся, но потом махнул рукой.

— Так я же у Гулоса в пастухах ходил, забыл? Один раз у него жеребец породистый захворал, дышал так же тяжко. Гулос тогда в ярости был, орал, что шкуру с нас спустит, если коня не выходим. Вот мы с напарником и повели коня к Луке. Больше-то идти было некуда. Ну, а этот напарник местным был. Всё про здешние места знал и по пути мне рассказал.

— Ладно, а дальше куда идти?

— От ели бери правее, под горку. Там скоро почва под ногами хлюпать начнет и запахнет стоялой водой — это и есть Гнилой ручей. Иди вдоль него вверх по течению, пока не увидишь скалу, острую, как шип, что над лесом торчит. Это «Палец». Прямо под ним в низине и ищи лачугу, она вся мхом заросла, сразу не приметишь.

— Понял. Выворотень, ручей, скала. Присмотри тогда за Корнепием. Постараюсь вернуть как можно скорее.

С этим словами я сразу же углубился в чащу. Не хотелось терять время. Мы с Корнепием много чего пережили. Сначала он на меня напал, потом я его чуть не убил. Но после он здорово меня выручал. Возможно, нам с Радованом до сих пор не перерезали глотки только потому, что живкорой сторожил участок. Надо его спасать!

Минут через двадцать я увидел «Мертвый выворотень». Гигантская ель рухнула, вывернув из земли огромный пласт почвы вместе с камнями. Корневая система застыла в воздухе. Выглядела она как-то неестественно. Я даже начал задумываться, нет ли и в этих местах какой-нибудь аномалии.

Как и говорил Радован, мимо пройти было невозможно.

Я свернул вправо, спустился в низину. Воздух сразу стал тяжелым для дыхания — очень влажным. Под ногами, действительно, захлюпало. Видимо, я вышел к Гнилому ручью. Вода в нем была темной, вязкой, и текла больно уж лениво. Будто ей физически было трудно из-за своей консистенции.

Двигаясь против течения, я то и дело поглядывал наверх сквозь прорехи в кронах. И вот, наконец, над верхушками деревьев показался «Ведьмин Палец». Острый, косой каменный пик. Теперь понятно, почему его так зовут. Похож на кость. Словно огромная фаланга.

У самого подножия скалы рельеф почвы резко уходил вниз. Спустившись туда, жилище я заметил не сразу.

Лачуга Луки сливалась с ландшафтом. Крыша, густо поросшая зеленым мхом и папоротником, казалась обычным холмом. И только тонкая струйка дыма из каменной трубы да аккуратно сложенная поленница выдавали присутствие человека.

Я глубоко вздохнул и постучал в тяжелую дубовую дверь. За ней послышалось ворчащий старческий голос, и через минуту створка приоткрылась. На меня уставился хмурый старик в засаленном кожаном фартуке.

— Чего надо? — буркнул он. Шире дверь открывать не стал.

— Погоди, Лука, — я уперся ладонью в дверной косяк. — Меня Войцех зовут, я с участка за Преславицей. Живу недалеко от тебя.

Старик на мгновение замер. Его тяжелый взгляд переместился с моей руки на лицо. Он прищурился, будто пытаясь разглядеть что-то в моих чертах.

— С участка, говоришь? — голос старика стал чуть менее ворчливым, но в нем прорезалось удивление. — Постой-ка… Знакомая какая, физиономия… Особенно глаза! Ты что ли Ольгерда внук?

Я не стал его сразу переубеждать. Ошибка старика была мне только на руку. Если он знал покойного владельца участка, значит, к «внуку» доверия будет больше, чем к случайному прохожему.

— Я новый владелец, Лука, — ответил я уклончиво, не подтверждая, но и не отрицая родства в открытую. — Беда у меня. Живкорой, живущий на моем участке, надышался порошка едкого. Лежит он сейчас, хрипит, задыхается. Помочь ему хочу.

Старик замолчал, обдумывая мои слова про зверя, и вдруг замер. В его глазах промелькнуло неподдельной удивление.

— Постой, ты сказал… Живкорой? И он у тебя на участке живет? — Лука даже сделал шаг вперед, почти уткнувшись носом в мою грудь — роста он был небольшого. — А зачем тебе ему помогать? Все землевладельцы пытаются их прогнать со своей земли, а ты хочешь вылечить?

— Да, — коротко ответил я. — Он совсем не мешает мне заниматься выращиванием растений. Да и участок не хуже собаки охраняет.

— Ну и дела! — присвистнул Лука. — Живкорой — зверь-одиночка, собственник похлеще любого господина из столицы. Он за свою нору глотку перегрызет, а уж чтобы с человеком на одном наделе уживаться… Да они людей на дух не переносят, за версту обходят! А у тебя, выходит, прижился?

— Всё так, — ответил я.

Дед Лука замолчал. Его тяжелый взгляд смягчился, сменившись профессиональным любопытством.

— Коли так… Хм… — он задумался. — Живкорой сам выбрал с тобой под одной крышей быть. Значит, земля его к тебе пустила. А против воли земли я не пойду, — старик решительно хлопнул ладонью по стене. — Жди здесь, парень.

Он скрылся в глубине своей лачуги. Слышно было, как он гремит какими-то банками и ворчит под нос. Минут через десять старик вышел, закидывая на плечо кожаный рюкзак. От сумки веяло ароматом сушеных трав и едким дегтем.

— Ну, пошли, — сказал Лука, опираясь на палку. — Солнце уже к закату клонится… До темноты успеть надо, а то в этих лесах по ночам сейчас неспокойно.

Путь назад дался тяжелее. Дед, несмотря на свой возраст, шел уверенно, но всё же не так быстро, как я налегке. Вскоре мы миновали «Мертвый выворотень» и добрались к границе моего участка.

У самого крыльца нас перехватил Радован.

— Войцех! — крикнул он, и тут же перевёл взгляд на старика. — Ну и ну, привел-таки… Я уж думал, что ты на какую-то тварь в лесу наткнулся.

— Типун тебе на язык, — усмехнулся я. — Как живкорой?

— Плохо, — Радован помрачнел. — Кашлять ещё сильнее начал. Пытался его погладить, так он чуть мне руку не откусил! Совсем дурной от болезни стал.

Мы втроем вошли в дом. Корнепий лежал на том же месте, его бока ходили ходуном, а каждое дыхание сопровождалось свистящим хрипами.

Лука, не снимая сумки, сразу прошел в угол к зверю. Я замер в дверях, готовый в любой момент броситься на помощь — живкорои крайне недоверчивы к чужакам, а в таком состоянии он мог полоснуть когтями любого, кто к нему прикоснется. Радован тоже напрягся. Но приближаться к животному больше не решился.

Однако произошло нечто удивительное.

Старик опустился на колени. Он не стал сразу тянуть руки к Корнепию, а замер в полуметре, склонив голову. Из-под его бороды донесся тихий, едва различимый шепот. Это не было похоже на заклинание. Скорее уж монотонное ворчание. Шелест, будто ветер подул.

— Тише, маленький, тише, мой хороший… — шептал Лука, осторожно ощупывая горло зверя. — Сейчас огонь выведем, сейчас дышать станет вольно.

Лука медленно протянул ладонь. Я ждал, что Корнепий ощетинится или хотя бы зашипит, но зверь лишь слабо повел носом. Вся та настороженность, которую он проявлял даже ко мне в первые дни, просто испарилась. Он позволил деду коснуться своего горячего лба и осмотреть забитый белым налетом нос.

Было странно видеть, как этот ворчливый дед преображается рядом с животным. По сути, он был для Корнепия абсолютно чужим человеком, но живкорой доверял ему так, словно они были знакомы всю жизнь.

— Я почти закончил с осмотром, — внезапно заявил Лука. — Что могу сказать вам, ребятки… Есть одна хорошая и одна плохая. С какой мне начать?