Глава 17

Я не спешил отвечать. Молчание в торге всегда играет на того, кто умеет ждать. Я оглядел обоих гостей ещё раз, уже внимательнее.

Крамер стояла со сложенными руками на поясе, подбородок чуть вздёрнут. Так держатся люди, привыкшие, что их слушают с первого слова. А вот Дорн меня беспокоил сильнее. Он по-прежнему не смотрел ни на меня, ни на свою говорливую спутницу. Его взгляд бродил по участку. Изредка он щурился, будто что-то заметил.

— Присядем, — я кивнул на грубый стол во дворе, который недавно сделали мои новые рабочие. — Не на пороге же разговор вести.

Крамер поджала губы. Ей явно хотелось перейти ближе к делу. Но правила гостеприимства нарушать при местном хозяине она не стала и опустилась на лавку. Дорн сел рядом, всё так же глядя куда-то в сторону.

Беатрис вынесла кувшин с водой и три кружки, поставила на стол и молча отошла к крыльцу. Она не любила чужаков и держалась поодаль, пока не понимала, чего от них ожидать.

— Итак, — Крамер отпила глоток воды и поставила кружку. — Не будем ходить вокруг да около, господин Мейер. Общество естествознания готово выкупить у вас живкороя. Тысяча зиллингов — это верхняя граница, и, поверьте, для одного крота это неслыханная щедрость. Обычно за отлов таких особей платят охотникам от силы полсотни.

Похоже, она поняла, что я не собираюсь с ним прощаться. Если раньше она говорила о нижней границе в пятьсот зиллингов, то сейчас уже эту сумму даже не упоминает. Значит, эти имперские учёные настроены решительно на покупку.

— Так, а чего же вы к охотникам не обратились? — поинтересовался я. — Думаю, что они могут вам выследить живую особь. Да и выйдет это гораздо дешевле, мне кажется.

Я ходил вокруг да около, чтобы понять, что ими движет. Как далеко они готовы зайти, чтобы приобрести Корнепия.

Крамер и Дорн переглянулись. Точнее, Крамер бросила беглый взгляд на коллегу, а тот едва заметно покачал головой.

— Дикие особи не самый подходящий объект для изучения, — сухо ответила Крамер. — Они впадают в бешенство, особенно когда их увозят с насиженной территории. Изучать агрессивное животное, которое всеми силами пытается выбраться на свободу… Сами понимаете, что это очень тяжело. А ваш, если верить слухам, ходит за вами, как собака.

— И что вы с ним делать собираетесь? — я налил себе воды, не торопясь. — За тысячу зиллингов, надо полагать, не при императорском дворе фокусы показывать.

Тут впервые за весь разговор подал голос Дорн. Не поворачивая головы, он произнёс негромко:

— Вскрывать будем.

Крамер поморщилась, словно коллега выразился предельно бестактно.

— Прошу прощения, господин Мейер. Магистр Дорн бывает уж слишком прямолинеен, — она попыталась хоть как-то сгладить ситуацию. — Мы проведём ряд исследований. Живкорой — существо, которое питается корнями, насыщенными живкой, и при этом сам аккумулирует её в тканях. Нас интересует, как именно его организм связывает жизненную эссенцию почвы. Это может дать ключ к…

— К тому, почему на земле в центральном округе перестали расти любые культуры, — закончил я за неё.

Крамер осеклась. Она пристально посмотрела на меня. Нетрудно догадаться, что я произвёл на неё впечатление.

— Вы удивительно догадливы для землевладельца фронтира, — подтвердила мои мысли магистр Крамер.

— Так вот, магистр. Крота я вам не продам, — я проигнорировал нелепый комплимент в свой адрес и уже сам перешёл ближе к сути. Надоели.

Крамер не скрывала своего удивления. Она явно перебрала в голове десяток причин отказа — мало денег, хочет поторговаться, набивает цену, — но ни одна не вязалась с моим тоном.

— Полторы тысячи, — произнесла она после паузы.

— Дело не в деньгах, — усмехнувшись, ответил я.

— Две.

— Магистр Крамер, — я поставил кружку. — Вы можете назвать хоть десять тысяч. Ответ будет тот же. Этот зверь не продаётся ни за какую цену. И причин тому три.

Я загнул палец.

— Первая. Я не собираюсь вам отдавать его. Живкорой не представляет угрозы для моего хозяйства и людей, живущих на моей земле. Не говоря уже о том, что этот зверь слишком много времени прожил рядом со мной. Признаюсь, привык к нему.

Загнул второй палец.

— Он мне нужен в хозяйстве. Тот, кто рассказал вам про ручного живкороя, наверняка рассказал и про то, как он защищал мой участок от местной агрессивной фауны. Думаю, в Преславице вы слышали о столкновении со смилодоном. Уверен, что там историю местами сильно преувеличили, но живкорой действительно прикончил одного из самых опасных хищников фронтира. Такого защитника я на золото не меняю.

— А третья? — по-прежнему глядя в сторону, тихо спросил Дорн.

— А третья, — я посмотрел на него, — в том, что я сомневаюсь в целесообразности ваших планов в отношении живкороя.

В воздухе повисла тишина. Крамер поджала губы так, что они превратились в белую полоску. Её взбесило, что я так долго тянул время, чтобы им отказать.

— Вы совершаете ошибку, — процедила она. — Общество не любит, когда ему отказывают. Одно слово в нужные уши, и ваша аренда на эту землю…

— Хельга.

Дорн произнёс её имя так, что Крамер осеклась на полуфразе. Впервые я понял, кто из этих двоих на самом деле принимает решения. Говорила всё время она. Но главным был он.

Дорн наконец повернулся ко мне. Глаза у него были усталые, в красных прожилках, как у человека, который годами спит по три часа.

— Угрозы тут не помогут, — сказал он не то мне, не то Крамер. — Человек, который убил древесного смилодона, а слухи и об этом ходят, не запугаешь. — Он налил себе воды, выпил всю кружку залпом. — Давайте иначе, господин Мейер. Забудем про опыты на живкорое. На самом деле мы приехали к вам за ответом.

Вот теперь начинался настоящий разговор. Я подался чуть вперёд.

— Каким ответом?

Дорн помолчал, будто решая, стоит ли посвящать меня в такие сведения. Потом махнул рукой, словно всё равно уже.

— Вы знаете, что говорят в столице про голод? Что мирдийские чернокнижники наслали проклятие на наши земли. Красивая сказка. Народу нужен враг, вот ему его и дали, — на лице магистра появилась натянутая улыбка. — Так вот, господин Мейер. Проклятия нет. Мы искали его целый год. Никакого следа вражеского воздействия на почву нет. Земля в центральных провинциях умирает сама. Мы засыпаем поля лучшим удобрением в империи, а растения даже не получается прорастить. А тут, на фронтире, у фермера на небольшом участке растёт картошка размером с детскую голову.

Он ткнул пальцем в мои грядки.

— Вот что нас сюда привело. Живкорой — это просто самый заметный признак того, что с вашей землёй что-то не так.

Я слушал и чувствовал, как в голове складывается картина. Они подобрались близко. Очень близко. Изумрудный катализатор годами высасывал живку из почвы центральных провинций, поле за полем. А тут, на фронтире, живку исправно гнал наверх дуб-узел, о котором я прочёл в книге матери Руфь. Дорн не знал слова «живка», не знал про узлы, но чутьём старого почвоведа нащупал самую суть.

Сказать им правду я не мог. Про дуб, про книгу, про то, что вижу землю насквозь. За такое меня либо сожгут как колдуна, либо уже опыты захотят на мне ставить.

Но и отмахнуться было нельзя. Эти двое не отстанут.

— Допустим, — медленно проговорил я. — Предположим, вы правы, и дело не в проклятии. Но я-то тут при чём? На этих землях никогда ничего не выращивали. Местные занимались охотой, собирательством, рыбной ловлей, а не сельским хозяйством. Может, мне просто повезло с наделом?

— Повезло, — усмехнувшись, повторила Крамер. — Может быть, вы что-то от нас знаете и скрываете от нас?

— Скрываю, — неожиданно согласился я.

Оба замерли.

— Знаю, что даже такими крупными клубнями империю не спасти, — глядя Дорну в глаза, продолжил я. — Даже если я завтра засажу картофелем весь фронтир. Но есть культура, которая может дать гораздо больше, чем зерновые.

— Что это? — Крамер наклонилась ближе.

— Вот что я вам предложу, магистры, — проигнорировав вопрос помощницы Дорна, ответил я. — Не так давно я нашёл на фронтире уникальную культуру. Подобрал странное семечко и решил его посадить. В итоге смог его вырастить и был крайне удивлён полученным результатом. Вместо плодов у него коробочки, в которых находится вещество, похожее на муку. Название дал говорящее — мучник. С одной коробочки получилось напечь немало буханок хлеба. Мне кажется, что у этой культуры большое будущее. Она может помочь империи решить вопрос с голодом.

Дорн слушал, подавшись вперёд, и усталость с его лица будто смыло.

— Одичавший реликт, — пробормотал он.

— Я хочу эту культуру зарегистрировать, чтобы она находилась в имперском реестре.

— Регистрация новой культуры — это не подпись на бумаге за обеденным столом, — заявил Дорн. — Нужны образцы. Живые растения на разных стадиях. Замеры урожайности. Пробы почвы. Испытание всхожести. И как минимум два свидетеля с учёной степенью, готовые поручиться именем.

— Двое как раз передо мной, — заметил я.

Дорн усмехнулся.

— Тогда давайте поступим так. — Он пристукнул ладонью по столешнице. — Мы задержимся на фронтире. Дождёмся, когда ваш мучник вырастет. Я лично сниму замеры, возьму пробы, составлю протокол. Хельга заверит. И если всё подтвердится, я своей рукой внесу мучник в реестр и поставлю ваше имя. — Он помолчал и добавил тише. — И, к слову, за такую культуру Общество могло бы выделить все необходимые финансовые вложения: на развитие, инвентарь, работников, семенной фонд, обустройство участка. Вам ведь пригодятся ресурсы, чтобы раскинуть посевы шире двадцати соток?

Вот оно. Ровно то, ради чего я и затевал весь этот разговор.

— Пригодятся, — не стал я скрывать.

— А если дело пойдёт совсем хорошо, — вставила Крамер. — Общество может договориться о поставках изумрудного катализатора. По себестоимости, без наценки. Представьте, что даст ваш мучник, если подкормить его лучшим имперским удобрением. Урожай удвоится, если не утроится.

Я едва не рассмеялся. Изумрудный катализатор. Самое дорогое, что есть у имперских агрономов, и они суют его мне, чтобы я убил свою землю.

— От катализатора откажусь, — сказал я спокойно. — Мучнику он ни к чему. Он тем и хорош, что растёт без подкормок.

Дорн медленно кивнул, и во взгляде его мелькнуло уважение. Человек, который отказывается от самого дорогого дара, потому что понимает своё дело лучше дарителя, такому веришь больше, чем тому, кто хватает всё подряд.

— Договоримся, — сказал он. — Когда увидим результат. Слово даю, господин Мейер.

— Большего и не прошу.

Мы с магистром пожали друг другу руки.

— Мы будем ждать вас в Преславице, в местной таверне. Пришлёте человека, как появятся всходы.

— Пришлю, — кивнул я и проводил обоих до ворот.

Дорн шёл рядом, но у самого выхода вдруг замедлил шаг и снова, как в начале, скользнул взглядом по участку. По грядкам, по дальнему полю, по тёмной кромке леса за ним. Что-то он там высматривал, старый почвовед, чего сам пока не мог назвать словами. Потом молча тряхнул головой и полез в повозку.

Беатрис так и стояла у крыльца, пока гости не скрылись за оградой.

Возница щёлкнул вожжами, колёса скрипнули, и обе повозки одна за другой покатили по разбитой дороге прочь, поднимая за собой рыжую пыль. Я стоял у ворот и смотрел им вслед, пока пыльный след не растаял за поворотом.

И только тогда на душе стало почти легко. Корнепия отстоял. А взамен получил будущих союзников, тех самых, кто однажды поможет мне вывести мучник далеко за пределы фронтира.

Впрочем, рассиживаться некогда было. Пока я тут два часа торговался за крота и будущее мучника, хозяйство жило своей жизнью, и хозяйской ноги в этой жизни с самого утра не было. Я прошёлся вдоль сруба, где плотники как раз поднимали вторую стену, заглянул к загону, где утки уже мало напоминали тех заморышей, которых я когда-то кормил, и повернул было к лункам мучника.

И тут моё внимание привлекла детвора.

У самой опушки, в тени, сбилась в кружок стайка ребятишек, голов пять или шесть, и вся эта стайка увлечённо что-то ела. Руки у них так и сновали от подола к губам, а у самого мелкого, того, что вечно ревел на пне, вся мордаха была перемазана чем-то тёмно-сизым, от подбородка до бровей.

Ягоды. Они горстями ели какие-то ягоды.

У меня внутри неприятно ёкнуло. Я обошёл свою землю вдоль и поперёк не по одному разу и никаких ягодников на ней не помнил. Ни малинника, ни черники, ни смородины дикой, ничего, что можно тянуть в рот горстями. А чужая детвора, только с обозов, здешнего леса не знает вовсе. Наестся какой-нибудь волчьей радости, и к вечеру вместо стройки у меня будет лазарет.

— А ну стоять! — я зашагал к ним. — Что едим? Кто разрешил?

Стайка брызнула было врассыпную, но узнала хозяина и осталась на месте, пряча ладошки за спины. Только перемазанные рты выдавали всех с головой.

— Ягодки, господин Мейер, — честно сознался мелкий. — Сладкие!

— Покажи.

Мне на ладонь высыпали горсть. Ягоды были размером с добрую вишню, тёмно-сизые, почти чёрные, с густым восковым налётом, который стирался пальцем до глянцевого блеска. Плотные, тяжёленькие, кожица тугая. На дикую я такую не помнил ни в этом мире, ни в прежнем.

Я раскрыл над горстью Взор Фермера, готовясь к худшему.

/Обнаружена культура: тучница сизая./

/Тип: дикорастущий ягодный кустарник. Токсичность: отсутствует./

/Особенность: аномально высокое содержание растительного белка. Питательная ценность сопоставима с бобовыми культурами./

/Плоды пригодны в пищу в свежем и сушёном виде. Рекомендация: ценный кормовой и пищевой ресурс./

Я перечитал уведомление дважды и медленно выдохнул. Не отрава, а, судя по строчкам, самое настоящее маленькое чудо, на которое детвора наткнулась раньше меня. Ягода, сытная, как гороховая каша.

— Вкусно? — спросил я уже спокойнее.

— Ага! — хором отозвалась стайка, почуяв, что гроза прошла стороной.

— Где набрали?

— А там! — мелкий махнул рукой в сторону, противоположную вырубке. — За старой поваленной лесиной! Там кусты, а на них во-о-от столько! — он развёл перемазанные ладошки на всю ширину, на какую хватило рук.

За поваленной лесиной. Я знал это место, здоровенное дерево рухнуло там и лежало, обрастая мхом. И кусты вокруг него я тоже знал. Жилистый серокорый кустарник. Ни цветка на нём тогда не было, ни завязи. Голые прутья.

— Ладно, ешьте, только смотрите не переедайте, — велел я. — А завтра покажете это место Ванде, будете ей ягоду собирать. За работу.

Детвора просияла, как на праздник, а я развернулся и пошёл к поваленному дереву сам. Ноги несли меня быстрее, чем следовало, и я знал почему. Голые прутья не плодоносят через месяц. Так не бывает.

Место я нашёл сразу. Сушина лежала, где лежала, мох на ней был всё тот же, а вот кусты вокруг было не узнать. Серокорые прутья, которые я весной списал в бесполезные, стояли усыпанные гроздьями. Тёмно-сизые ягоды висели так густо, что ветки гнулись к земле, и в тени под листвой их прятались ещё сотни, зреющих, наливающихся. Куст, который сроду ничего не давал, плодоносил так, будто навёрстывал упущенные годы.

Я сорвал пару ягод и съел, благо система поручилась. Кожица лопнула на зубах, мякоть оказалась плотная, чуть мучнистая, со сладостью и сытным, почти ореховым послевкусием. Две ягоды, а во рту стояло ощущение, точно я заел ложку каши. Всё верно система написала. Не лакомство, еда.

Я стоял среди отяжелевших кустов и вертел в голове один вопрос.

Откуда?

Весной здесь были голые прутья, это я помнил твёрдо, память у фермера на такие вещи цепкая. Дичок не начинает плодоносить сам собой, посреди сезона, да ещё так, что ветки к земле гнутся. Чему-то он радовался, этот серокорый упрямец. Что-то его напоило.

И у меня было одно-единственное подозрение, от которого по спине пробежал холодок. Русла. Живка, которую я завернул от полей Вернера, текла теперь через мои земли, и текла она не только в мои грядки. Она шла широко, полосой, и поила всё, до чего дотягивалась. Огород, лес, а выходит, что и этот пустоцвет у поваленной лесины. Если я прав, то тучница лишь первая ласточка, и моя земля скоро начнёт удивлять меня в местах, о которых я и не думал.

Додумать эту мысль мне не дали.

Со стороны вырубки, через весь участок, прокатился мужской вопль. Не окрик, не брань, какой хватает на лесоповале, а самый настоящий вопль, дурной, в полную глотку, от которого у меня разом подобрался живот, а птицы сорвались с опушки.

Топоры смолкли. Секунду над участком висела давящая тишина, а потом со стороны вырубки загалдели сразу в десяток голосов.

Я сунул горсть тучницы в карман и побежал на крик.