Глава 22

Вопрос повис между нами, а двор всё так же гудел, делил хлеб и ничего не замечал.

Я выдержал взгляд Дорна и неторопливо отломил себе корку от ближайшего каравая. Прожевал. Вкусно, между прочим. Мать с Вандой сотворили из белого порошка настоящее чудо.

— Любопытно, магистр, — сказал я наконец. — А почему вы решили, что я к этому причастен?

Сам же я в это время думал совсем о другом. Дорн ведь угодил в самую точку. Моя вина в том, что стряслось с землёй Вернера, имелась, и немалая. Это я перекрыл поток живки к его наделу и направил весь поток жизненной эссенции на свою землю.

Только вот если бы я этого не сделал, изумрудный катализатор убил бы региональный узел живки. Чуть позже. А заодно дотянулся бы и до моей земли, и через полторы недели оба наших участка превратились бы в бесплодные земли. Оправдание, конечно, так себе. Но другого у меня не было.

— Постойте, — изображая, что до меня только сейчас дошло, я нахмурился. — А что вообще случилось с землёй Вернера? Сосед мой две недели телегу за телегой в Острог-На-Выселках отправлял, а последние дни, гляжу, дорога пустая.

Дорн смотрел на меня поверх окуляров ещё пару секунд, потом вздохнул и опустился на лавку у крыльца.

— У господина Вернера перестало всходить. Всё. Он сеет, удваивает долю изумрудного катализатора, утраивает, а земля не отзывается никак. Ни ростка, ни корешка. Мы с Хельгой были у него третьего дня, он нас, собственно, и вызвал. — Магистр побарабанил пальцами по колену. — Я такое видел, Мейер. В центральном округе, на выработанных наделах. Только там земля умирала годами, а здесь будто за одну ночь.

— И Вернер, надо думать, уже нашёл виноватого, — предположил я.

— Нашёл, — Дорн даже не стал юлить. — Вас! Говорит, сосед строит против него козни, извёл землю колдовством или отравой, и требовал, чтобы мы это засвидетельствовали. Потому я и спросил вас напрямую. Хотел узнать ваше мнение по этому поводу.

Я рассмеялся, и смех мой был искренним ровно наполовину.

— Козни, значит. Это хорошо. Это он мне, выходит, комплимент сделал. — Я присел рядом на лавку. — Если тут кто и строил козни, то это как раз-таки Юлиан Вернер. Даже рассказывать устану, что он успел сделать.

— Охотно верю, — Дорн кивнул на поле за двором, где в сумерках темнели ряды мучника. — Человеку, у которого растёт такое, чужая земля без надобности. Но вопрос остаётся неразрешенным. Отчего у него мертвая пустошь, а у вас всё растет? Вы пользуетесь катализатором?

— Нет. И пользоваться не собираюсь.

— Совсем?

— Для проращивания семян, бывает, развожу щепоть в воде, замачиваю. И всё. В почву эту дрянь я не сыплю. Ращу на своём удобрении, торф с болот Бреннера, зола, перегной. Долго приходится с этим возиться, зато земля после урожая живее, чем до него. Можете взять пробы хоть сейчас, хоть через год.

— Возьму, — серьёзно сказал Дорн. — И у вас, и у Вернера, и на целине для сравнения. Здесь, в глуши, у меня нет необходимых реагентов, придётся везти образцы в Острог, а кое-что и в столицу. Но кое-что я вам скажу уже сейчас, без всяких реагентов. Картина у Вернера один в один повторяет центральный округ. Те же наделы-рекордсмены, те же годы на катализаторе, тот же конец. Раньше я думал, дело в истощении. Теперь начинаю думать, что мы пять лет сыпали в землю отраву и хвалили её за урожай.

— Об этом я вам и толкую, — подхватил я. — Соберите комиссию, магистр. Независимую, не от Общества. Пусть проверят, что катализатор делает с почвой.

— Соберу, — Дорн тяжело поднялся с лавки. — Обещал ведь. Пересмотр имперского удобрения дело небыстрое, у Общества на нём половина казны стоит, но протоколы у меня теперь есть. Ваш и Вернеровский. Два надела через межу, и на одном всё растет, а в другом нет. Наглядно вышло, Мейер. Нагляднее некуда.

Уезжали магистры уже в темноте. Крамер за весь вечер не сказала мне и трёх слов, зато забрала с собой две коробочки мучника, выписав расписку с печатью. Дорн на прощание пожал мне руку.

Я проводил повозки за ворота, постоял, глядя вслед, и решил, что к полям Вернера сегодня не пойду. Успеется. Утром съезжу в Преславицу, погляжу своими глазами, что творится в округе, а заодно потолкаюсь по лавкам.

Спал я в ту ночь как убитый, и даже плечо не помешало.

Преславицу я услышал раньше, чем увидел.

Ещё с холма, от развилки, до меня долетел гул, какой бывает на ярмарке или на пожаре. А когда телега вкатилась на главную улицу, стало ясно, что тут понемногу и то и другое.

У ворот Вернеровской усадьбы, той самой, в которой раньше жил Гулос, толпилось десятка четыре народу. Мужики в рабочих рубахах, бабы, возчики с кнутами за поясом. Поодаль выстроились обозные телеги, штук восемь, порожние, и лошади нервно прядали ушами от людского крика.

— … второй день кормят завтраками! Где зерно⁈ Мне на выселки везти подряжено! Задаток плачен!

На крыльце усадьбы маячил слуга в господской ливрее, помятый и несчастный, и повторял одно и то же, как заведённый:

— Господин сегодня никого не принимает! Расходитесь! Никого не принимает!

— А когда принимает⁈ — рявкнул здоровенный возчик. — Мы из-под Острога зарю встречали, чтоб сюда поспеть! У меня уговор на сорок мешков!

— Нет зерна, — устало сказал слуга. — Нету. Что мне, родить его?

Толпа взвыла. Я тронул телегу дальше, вдоль торгового ряда, и то, что я там увидел, понравилось мне ещё меньше крика у ворот. Полки в хлебной лавке стояли пустые. У лавки очередь человек в двадцать, и приказчик отпускал по полмеры в руки, а бабы переругивались в очереди. Народ сгребал всё, что лежало, впрок, и по рядам ползли те особые разговоры вполголоса, от которых до беды полшага.

— … говорят, у Вернера земля почернела… — Не почернела, а прокляли её. Со мной в артели мужик из центрального округа, так он божится: у них так же начиналось…

— Тихо ты. Какая разница, с чего. Ты муку взял? Бери, пока дают…

Я слушал, и внутри меня невольно передернуло. Один встал крупный надел, и округу залихорадило за три дня. А если встанут десять? А если, как в центральном округе, все?

У ворот усадьбы толпа вдруг качнулась и расступилась. По ступеням крыльца спускался человек, которого я узнал сразу, по добротному дорожному сюртуку и кожаному саквояжу.

Инспектор Отто Бауэр. Только от того уверенного в себе торгового человека, которого я встретил не так давно, осталась одна оболочка. Лица на нём не было.

Он увидел меня, и в глазах его мелькнуло что-то нехорошее, колючее, с ноткой язвительности.

— Господин Мейер, — он подошёл к моей телеге и криво усмехнулся. — Полюбуйтесь. Ваш сосед нынче в гору пошёл, а? Сегодня даже приказчика не выслал. Слуга с крыльца сообщил, что сделки не будет.

— Какой сделки?

— На полторы тысячи зиллингов, — Бауэр произнёс тихо. — Плуги, топоры, косы, скобяной товар, упряжь. Вернер заказывал под расширение, к будущей осенней вспашке. Я вёз этот заказ через полстраны, Мейер. Три обоза. Кредит даже под него взял. А теперь мне говорят с крыльца, что господин никого не принимает. — Он оглянулся на толпу и понизил голос. — Я в конторские книги не заглядывал, но я двадцать лет в этом деле. Когда у хозяина зерна нет, возчикам не плачено и ворота на запоре, это называется одним словом… И слово это я вслух здесь говорить не буду.

— И что теперь с товаром?

— А ничего, — он развёл руками, и саквояж качнулся, как маятник. — Продавать по мелочи? Кому? Единственный крупный надел в округе встал. Мужикам плуг не по карману и в сытый год, а сейчас они муку впрок метут, видали очередь? Везти назад, себе в убыток? — Бауэр вдруг посмотрел мимо меня, куда-то в сторону тракта на запад.

Вот он, мой час, подумал я. Было неудобно, потому что денег у меня не было, а долгов имелось на несколько месяцев вперед. И всё же я сказал:

— Господин Бауэр, я ваш товар куплю. Весь.

Инспектор поглядел на меня так, словно я предложил ему купить луну.

— Вы?

— Я. Отойдёмте с дороги, тут слишком шумно. Тяжело вести разговор.

Мы отошли к коновязи у таверны, Бауэр слез со своей повозки, и я выложил ему всё, как есть. Что расплатиться сегодня не могу и врать об этом не стану. Что мне нужно время до конца сезона. Что вчера на моём участке два имперских магистра сняли пробы с новой культуры и подписали протокол, и через неделю она будет в реестре, первая за тридцать лет. Что урожай уже зреет на стеблях и что под эту культуру мне понадобится всё, что лежит в его трёх обозах, до последней скобы, потому что хозяйство моё будет расти, а без инструментов делать нечего.

Бауэр слушал, и на лице его недоверие боролось с арифметикой.

— Складно говорите, — сказал он наконец. — Вернер пару недель тоже золотые горы обещал. Чем ваши слова лучше его слов?

— Тем, что мои можно проверить прямо сейчас, — я кивнул на дверь таверны. — Магистры стоят здесь на постое. Идёмте. Спросите у Дорна сами, чего стоит моё поле. Он — имперский служащий, ученый, врать ради меня не станет, вы это знаете лучше моего.

Дорна мы застали в общем зале, за столом у окна, над мисой похлёбки и раскрытой тетрадью. Народу в таверне сидело изрядно, из тех, кому у Вернеровских ворот стоять надоело, а расходиться по домам было боязно.

— Магистр, — сказал я, — простите, что от обеда отрываю. Господин Бауэр интересуется, что вы вчера видели на моём участке.

Дорн поднял голову от тетради, поглядел на инспектора, на меня, всё понял и вытер губы. А потом сделал то, чего я от него никак не ждал. Он поднялся во весь рост и заговорил на весь зал, звучно, как с кафедры:

— Что видел? Извольте. Вчера я, магистр имперского Общества естествознания, снял пробы и составил протокол по новой пищевой культуре на наделе сорок семь дробь два, у землевладельца Мейера. Культура даёт готовую муку прямо на стебле, без жатвы и помола, срок от всходов до урожая девять дней, и выращена она без единой крупицы изумрудного катализатора. Урожайность я оглашать до реестра не вправе, скажу одно. За тридцать лет службы я подобного не видел и не читал. Хлеб, который вы, господин Бауэр, съедите у Мейера за ужином, испечён из этой муки. У меня всё.

И сел доедать похлёбку.

В таверне стало тихо, как в погребе. А потом тишина лопнула.

— Это у которого Мейера? На старом наделе Гулоса? — Мука на стебле? Брешет… — Магистр брешет? Окстись… — Мужики, а я говорил! Свояк мой у него забор ставил, говорит, только успевает картофель выкапывать.

Бауэр смотрел на меня долго, с минуту, и что-то в нём со скрипом поворачивалось, как несмазанный ворот.

— Время до конца сезона, — сказал он наконец. — Вексель напишем с процентом, и товар до расчёта считается в закладе. Идёт?

— Идёт, — я протянул руку, и он её пожал. Крепко, до хруста. — Бумагами у меня заведует помощник, Радован. Поедемте на участок, он всё внесёт в книгу, как положено.

Выйти из таверны спокойно нам не дали.

— Господин Мейер! — от ближнего стола поднялся жилистый мужик с выгоревшими бровями. — Дозвольте спросить. Это правда всё, что магистр сказал? Растёт у вас что-нибудь на земле?

— Растёт, — коротко ответил я.

— А работники вам нужны? — выпалил он, и таверна разом подобралась, навострила уши. — Возьмите, а? Я и в поле могу, и плотничаю…

— И меня! — И нас с братом, господин! Мы из центрального округа, мы всякую работу знаем!

Их набралось человек пятнадцать в одну минуту, и они сгрудились вокруг, и в глазах у них стояло такое, что отшутиться язык не поворачивался. Я поднял руку, и гомон стих.

— Так, мужики. Давайте честно, я вам не Вернер и сказки рассказывать не буду. Первое. От Преславицы до моего участка полтора часа пешего ходу, тудым-сюдым три часа в день, это вы понимаете? Второе, и главное. Платить мне вам сегодня нечем. Денег нет. Будут, когда продам урожай, а продам я его не раньше, чем культуру внесут в реестр, торговать незарегистрированным зерном закон не велит. Так что не обессудьте…

— Да мы в долг! — перебил жилистый. — Хоть за харчи, господин! Ты пойми, у Вернера конец, это уже все поняли, кто глаза имеет. А я из центрального округа сюда перебрался, я это уже видел один раз, как оно начинается. Сначала одна усадьба встанет, потом лавки пустеют, потом… — он сглотнул. — Я второй раз с места сниматься не хочу. За еду работать будем, честное слово даю. Отработаем.

Я обвёл их глазами. Пятнадцать пар рук. Лес валить, корчевать, ставить склады под урожай, тянуть навесы, копать погреба. Работы у меня было на сотню человек, а еды… Еды, если подумать, уже хватало. Мучник об этом позаботился.

— Ладно, — сказал я. — Слушай мою вводную. На огород мне люди не нужны, там своя бригада управляется. Нужны руки на тяжёлый труд, лес, стройка, земляные работы. Оплата на первое время харчами, дальше поглядим по урожаю, и это я говорю прямо, чтобы потом претензий не было. Кто согласен, завтра с рассветом к моему помощнику Радовану, он всех перепишет и раздаст работу. Только уговор. Пьяных, увечных и языкастых он завернёт, и спорить с ним без толку, он у меня человек казённой закалки.

Что тут поднялось, передавать не берусь. Скажу одно, из таверны я выбирался, как сквозь сугроб.

Обратно мы ехали двумя повозками, моей и бауэровской, а следом тянулись его обозы с железом. Инспектор дорогой всё расспрашивал про мучник, и с каждым моим ответом взгляд у него теплел, как у человека, который начинает верить, что не прогорел.

А я слушал его вполуха и считал.

Вернер в скором времени обанкротится. Это уже было понятно всем, кроме, может быть, самого Вернера. Сколько бы он ни выручил за лето своих рекордных урожаев, деньги эти он вбил обратно в землю, в катализатор, в расширение, в заказ на полторы тысячи зиллингов, от которого сегодня отказался. Земля мертва, работники разбегаются, обязательства по поставкам горят. Месяц, от силы два, и его надел уйдёт казне. А четыре сотни рабочих рук, что кормились вокруг его хозяйства, останутся посреди округа без куска хлеба.

И руки эти, если рассудить, могли бы оказаться у меня. Вместе с землёй, если суметь. Только для этого мне нужно было то, чего пока не было. Право продавать мучник. Дорн предупредил меня отдельно, ещё вечером: до записи в реестре ни одной коробочки на сторону, ни за деньги, ни в дар с намёком. Бюрократическая казуистика чистой воды, хлеб людям нужен сегодня, а бумага будет через неделю, но нарушь я её, и Общество с Крамер во главе сожрёт меня вместе с реестром.

Неделя. Продержаться неделю.

На участке нас встретил Радован, и надо было видеть его лицо, когда я объявил, что, во-первых, вот господин Бауэр с векселем и тремя обозами железа в заклад, всё внести в книгу, а во-вторых, завтра с утра придут полтора десятка новых работников, всех переписать, разбить на бригады и поставить на лес и стройку.

— Войцех, Боги… — сказал он страдальчески, — А кормовую ведомость на них кто считать будет? У нас по амбарной книге…

— Я тебе помогу, как освобожусь! — улыбнувшись, ответил я.

— Вот всегда так, — вздохнул Радован и пошёл за чернильницей. — А всё равно все мне приходится делать.

— Видимо, в скором времени нужно будет подумать о помощнике. Возьми себе кого-нибудь из детей в подмастерье.

— Слишком много возни ненужной, сам справлюсь, — махнув рукой, ответил Радован.

К слову, работников на следующий день пришло не пятнадцать. Пришло двадцать семь, и ещё двое привели жён, стряпать на артель. Слух в Преславице работал исправнее любого глашатая. Радован сидел за столом во дворе до полудня, скрипел пером, и я, проходя мимо, слышал обрывки одних и тех же разговоров. Оплату согласны харчами. Многие просили муку вперёд, до первой получки.

Люди в этих краях жили одним днём. Заработал, проел, снова заработал. Ни запаса, ни сбережений, чёрный день у них начинался каждый раз, когда хозяин задерживал плату на неделю. С этим тоже предстояло что-то делать, не сейчас, так к зиме. Сытый работник, который не трясётся за завтрашний день, стоит двух голодных. Это я ещё по прошлой жизни помнил твёрдо.

Внезапно со стороны тракта заскрипели колёса.

К воротам подкатывала карета. Лёгкая, покрытая лаком, пестрые узоры на дверях, я такую в наших краях видел только у одного человека.

Вернер.

Сосед спустился на землю. Он увидел меня через двор и пошёл прямо ко мне, не разбирая дороги, через грядки, и новые работники, побросав дела, провожали его глазами.

Я стоял и не понимал, зачем он приехал. Ругаться, что я сманил его людей? Так они сами пришли, я к ним и пальцем не прикоснулся. Просить? Не с таким лицом просят. Или он явился обвинить меня во всеуслышание, при трёх десятках свидетелей, в том, что это я извёл его землю?

Вернер остановился в пяти шагах, и я увидел его глаза.

И понял, что не угадал ни разу.