Глава 29

— Лука! — я сразу же позвал лекаря. — Лука, иди сюда!

Старик увидел обмякшую на подушках старуху и резко изменился в лице. Скорее всего, он думал, что её состояние стабилизировалось. А с моим появлением резко всё изменилось.

— Отойди, — сухо сказал Лука.

Он сел на край кровати и взял мать Руфь за запястье. Долго держал, что-то бормотал. Предположу, что он пытался нащупать пульс. Потом наклонился, приложил ухо к груди. Потом оттянул ей веко. Все эти действия со стороны Луки были направлены на вынесение вердикта: умерла старуха или нет.

Я стоял за его спиной и внимательно следил за всеми его проверками.

— Живая, — сказал наконец Лука.

— Живая⁈ — переспросил я.

— Живая, живая. Сердце бьётся. Тихо бьётся, редко. И дышит, хотя грудная клетка едва вздымается. Даже не знаю, сколько она так ещё протянет, — тяжело выдохнув, заявил Лука.

Я подошёл ближе и всмотрелся. Дышала она и правда, только неглубоко, так, что одеяло на груди едва шевелилось. Лицо разгладилось. Тот ужас, что стоял у неё в глазах минуту назад, ушёл.

— Мать Руфь, — позвал я. — Мать Руфь!

В моей душе до сих пор теплилась надежда, что она может прийти в себя. Но, увы, старуха не отвечала. Лука ущипнул её за руку выше локтя. Мать Руфь не дрогнула ни единой жилкой.

— Всё, больше не будем её беспокоить, — сказал лекарь. — Толку не будет.

— Что с ней? — поинтересовался я.

У меня уже были свои предположения на этот счёт, но хотелось услышать мнение врача. Лука выпрямился, поставил свечу на подоконник и потёр поясницу.

— Спит, — сказал он. — Только это не сон.

— Как это понимать?

— А вот так и понимай, — он раздражённо мотнул головой. — Человек, когда спит, всё равно реагирует на разного рода воздействия извне. Ты его окликнешь, он проснётся. Ущипнёшь, дёрнется. А эта… — он помолчал. — Словно сама она не тут. Понимаешь? Тело лежит, дышит, сердце гонит кровь, а хозяйки в доме нет. Ушла куда-то.

— Она сможет пойти на поправку? Сколько на это может потребоваться времени?

— А я знаю? — Лука вдруг вспылил. — Я, Войцех, большую часть своей жизни занимался лечением животных, а не людей. Мне, конечно, доводилось видеть как после удара люди лежат. Я видел, как в горячке бредят и как перед смертью человек затихает и уходит. А такого не видел ни разу.

Он сказал это громко, и сам от этого смутился. Помолчал, потом добавил тише:

— После удара она была в плохом состоянии. Симптомы напоминали то, что мне неоднократно доводилось видеть. Хрипела, глаза бегали, за рукав тебя хватала. А сейчас она словно впала в такое состояние… Как бы тебе это объяснить. Как медведь впадает в спячку, хотя, наверное, сравнение не совсем корректное. Может быть, как всякое насекомое замирает до наступления лета? Это, Войцех, не по моей части. Тут явно не лекарь нужен.

— А кто?

Лука посмотрел на меня из-под седых бровей и промолчал.

Я и сам знал ответ. Нужен такой же человек, как и она. Знахарка, ведунья, старуха, что помнит доимперскую вязь и умеет говорить с землёй.

Только других таких на фронтире не осталось.

— Что делать? — спросил я.

— То же, что и делали. Будем переворачивать, губы смачивать. Кормить не сможем, глотать она не будет, захлебнётся. Дней пять, может, семь. Дольше без еды и питья не живут. — Он двинулся к выходу и остановился в дверях. — И ещё, Войцех. — Она мне сегодня не понравилась даже не тем, что лежит. А тем, что перед этим глядела так, будто в окно чего-то увидела.

Он ушёл, шаркая, а я остался стоять у кровати.

И вот тогда я сложил два и два.

Она была связана с этим местом. Крепче, чем я, крепче, чем кто бы то ни было. Она читала вязь, она знала про затворённое, про спящего, и я до сих пор помнил, каким стало её лицо, когда она глянула на тот разворот в книге. Мать Руфь чуяла эту землю всем своим нутром.

А теперь печать разрушается, и старуха угасает на глазах.

Первый удар случился в ту самую ночь, когда система впервые сообщила о разрушении. Я тогда решил, что эти события никак не связаны. Всё-таки человек уже в возрасте, всякое может быть со здоровьем.

Совпадение, как же.

Мысль эта была скверной со всех сторон. Но у неё имелась и обратная сторона, за которую я и ухватился: если старуха связана с печатью, то, залатав печать, я, может быть, смогу улучшить её самочувствие.

Идея сомнительная, конечно, но мне хотелось верить в лучшее. Я взял её руку и положил обратно на одеяло.

— Ты слышишь меня или нет, я не знаю, — сказал я вслух и почувствовал себя немного неловко. — Но если слышишь, то держись. Я разберусь, сделаю всё, чтобы тебе помочь.

Ответа, разумеется, не было.

Я вышел из комнаты и на ходу мысленно обратился к системе.

/Печать на затворённом русле: целостность 74%./

Я остановился посреди коридора как вкопанный.

Семьдесят четыре? С полудня было восемьдесят восемь. Прошло часов шесть, самое большее семь. По прежней скорости должно было уйти процента два, ну три.

Ушло четырнадцать.

/Динамика: убывающая. Текущая скорость: 5% в час./

/Расчётный срок полного разрушения: менее пятнадцати часов./

Пятнадцать часов. Как такое возможно?

Я побежал по лестнице, вылетел во двор и отдал указания, чтобы седлали мне лошадь.

Радован догнал меня уже у коновязи.

— Войцех! Ты куда собрался?

— На участок.

— Какой участок, на ночь глядя! — Он вцепился в узду. — Ты вторые сутки не спишь. Ты со вчерашнего утра ничего не ел. Ты с лошади свалишься на полдороге, и найдут тебя в канаве, а хозяйство на кого?

— На тебя.

— Не смешно!

Я забрал у него узду и вскочил в седло.

— Радован. Слушай меня внимательно и не перебивай. Если я к утру не вернусь, ты берёшь мать, Элизу и всех, кто живёт в Преславице, и уводишь их в Острог.

Он открыл рот и пристально посмотрел мне в глаза.

— Ты сейчас пошутил, да? — тихо спросил он. — Что произошло? Я ничего не понимаю.

— Нет, всё очень серьёзно. Я рассчитываю на тебя, Радован.

Я ударил пятками, и последнее, что я видел, оборачиваясь в воротах, была его фигура посреди двора.

Сначала я направился к дубу.

Мысль была довольно простая. Обратиться к региональному узлу живки, чтобы попросить совета. Всё-таки он давал мне определённые советы, хоть и весьма завуалированные, но это лучше, чем ничего.

Я проскакал полдороги в сторону своего прежнего дома, прежде чем сообразил, какую глупость делаю.

Печать находится не на дубе, а на поляне. Знаки вырезаны на деревьях, что стоят вокруг пустыря, все до единого повёрнуты внутрь. Вот там и надо смотреть, что происходит. Вполне возможно, что на ускоренное разрушение печати повлиял какой-то внешний фактор.

Я развернул кобылу и погнал на восток, к затворённой поляне.

Дорога шла вдоль полей. Я ехал мимо ровных чёрных квадратов, где не росло ничего, мимо колышков, которые мы с Дорном воткнули накануне, мимо трёх лунок, в которых прямо сейчас тянулась вверх рассада мучника.

Что я вообще собираюсь делать? Там, под землёй, лежит нечто, ради чего далёкие предки Руфь извели столько сил. Что, если я приеду и просто ничего не смогу? Постою, погляжу, как трескается земля, и всё? Но и не поехать я не мог. Оставалось надеяться, что на месте я что-нибудь пойму, что страж наконец очнётся и заговорит.

И ещё одна мысль не давала мне покоя, паршивая и настырная.

Почему пять процентов в час?

Печать осыпалась ровно, как песок из прохудившегося мешка, целую неделю. По проценту в четыре часа, без единого рывка. А вчера, ровно в те часы, когда я стоял в поле и решал, тянуть мне русло или не тянуть, скорость выросла впятеро.

Я к руслу и пальцем не притронулся. Я даже не начал, только подумал.

Значит, дело не во мне. Там, на поляне, что-то изменилось само.

— Слышишь? — сказал я вслух. — Мы туда едем. К твоей поляне. Если тебе есть что сказать, сейчас самое время.

Страж вновь ничего не ответил мне.

Опушку я узнал издалека, уже на рассвете. Соскочил с седла, накинул повод на сук и пошёл через подлесок пешком, потому что кобыла дальше идти отказалась наотрез, упёрлась всеми четырьмя и захрапела.

А выйдя к поляне, я остановился.

На пустыре кто-то был.

Человек ходил от дерева к дереву, медленно, деловито, будто обходил свой огород. Останавливался у каждого ствола и переходил к следующему. Спина сгорбленная, походка вразвалку, на голове дурацкая соломенная шляпа.

Я сразу же узнал его. Это был мой сосед-птичник. Кажется, мои предположения о внешнем вмешательстве были верны.

— Бажей⁈

Он не обернулся.

Я выбежал на поляну и пошёл к нему широким шагом, и с каждым шагом мне становилось всё хуже.

Деревья по кругу стояли не такими, как я их помнил. Вязь на стволах, та самая, что светилась изнутри древесины бледным зеленоватым светом, погасла на доброй половине из них. Знаки остались, но были серыми, как рубцы на коре.

А поверх них шла бурая полоса. Свежая, липкая, ещё блестящая.

Кровь⁈

— Бажей! — рявкнул я. — Ты что творишь⁈

Вот тут он обернулся.

Сосед стоял у осины, той самой, с которой я в своё время срисовывал знаки, и левой ладонью размазывал по коре кровь. Правое запястье у него было располосовано поперёк, неглубоко, но длинно, и с пальцев капало.

И улыбался он мне точно так же, как улыбался, когда притащил ведро ряски.

— О, Войцех! — обрадовался он. — Ты как здесь оказался?

— Что ты делаешь? — едва сдерживаясь от гнева, поинтересовался я.

— Дык это, — он смущённо повёл плечом, будто я его застал за чем-то постыдным. — Сон мне недавно приснился.

Я остановился в трёх шагах от него.

— Какой ещё сон? — нахмурившись, поинтересовался я.

— Хороший, — он широко махнул окровавленной рукой, обводя поляну. — Третью ночь один и тот же, Войцех. Голос такой ласковый, обстоятельный. Говорит, иди, мол, Бажей, на пустое место за лесом, там круг деревьев, и есть на них знаки. И, значит, поднеси знакам крови своей, чтобы, значит, почтить. Освободить, стало быть, от запрета. Он мне так и растолковал, что вроде как заперли тут одного хорошего Бога, а он невиновный, и надо освободить его. И тогда, говорит, земля родить станет как встарь, и хвори уйдут, и куры нестись будут круглый год.

Он произнёс это всё ровно тем же тоном, каким рассказывал мне про ряску в озере. Обстоятельно, довольно собой и с полной верой в то, что делает доброе дело.

— Ты сколько уже деревьев обошёл? — спросил я.

— Дык почти все, — он оглядел круг и принялся считать, шевеля губами и загибая липкие пальцы. — Осталось четыре. Я вчера ещё приходил, только вот кровь плохо шла. А нынче с утра ножик поострее наточил.

Вчера.

Вчера он сделал шесть. И вчера же печать посыпалась впятеро быстрее.

Меня невольно продрало холодом до пяток.

Все мои предположения сходились. Всё, до последней мелочи.

Три ночи один сон. Ласковый голос. Указание, куда идти и что делать. Ничего у него не случайно. У Бажея в крови и правда есть какая-то тонкая жилка, которой он слышит то, чего другие не слышат. И вот эту жилку кто-то нашёл и стал использовать его в своих корыстных целях.

Оно и раньше умело до него дотянуться. А теперь, когда печать истончилась, всерьёз принялось промывать ему мозги через сновидения.

— Бажей, — сказал я, стараясь говорить спокойно, как с ребёнком у края крыши. — Отойди от дерева. Никакие это не Боги с тобой во сне разговаривают. И заперт там не хороший Бог, а такая дрянь, что её сюда закопали и знаками обложили со всех сторон.

— Да ты погоди нос воротить! — он замахал руками, и с пальцев полетели тёмные капли. — Ты ж мне про ряску тоже не поверил! А ряска-то какая оказалась, а? Куры у меня как на дрожжах, ты сам видел!

— Я тебя из пруда за шкирку вытаскивал, забыл? Тебя из-за этой самой ряски чуть на дно не утянули! Забыл, что ли?

— Так то ж я сам виноват, глубоко полез, — он развёл руками с обезоруживающей простотой. — Боги-то тут при чём?

Я понял, что говорить с ним бесполезно, и просто пошёл к нему.

— Всё. Хватит. Пошли отсюда.

Бажей отступил на шаг и заслонил собой ствол.

— Не мешай, Войцех, — сказал он с укором. — Мне ж чуть-чуть осталось. Четыре дерева всего. Я ж не для себя стараюсь, а для всех. Ты про землю подумай. Тебе ж поля поднимать, я слыхал, ты у Вернера надел себе взял. Так вот же оно, решение! Отопрём, и земля станет плодородной вновь!

— Бажей, — я показал на ближний ствол, где вязь погасла и стояла серым рубцом. — Ты видишь, что со знаками стало?

Разумеется, я был единственным человеком, который видел сияние вырезанных символов. Но теперь у меня не было сомнений, что некими силами Бажей тоже владеет. Вполне возможно, что вижу это не я один.

Он обернулся, поглядел и пожал плечами.

— Ну, потемнели маленько.

— Ты их разрушил. Каждый знак, который ты помазал своей кровью, погас насовсем.

— Так и надо же, — он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Запрет ведь. Его снять положено, иначе как отпереть?

— Кто тебе это сказал?

— Голос.

— А ты его видел?

Бажей задумался. Всерьёз, наморщив лоб.

— Не-е, — признался он. — Не видел. Слышал только.

— Голос, которого ты не видел, велел тебе резать себе руки и мазать кровью знаки на деревьях… — Я перевёл дыхание. — Бажей, ты хороший мужик, но ты сейчас делаешь самую большую глупость в своей жизни. Отойди от дерева, и я тебя даже ругать не стану. Пойдём, руку тебе Лука перевяжет.

— Да не могу я! — он вдруг сорвался на крик. — Он же ждёт!

И повернулся к осине.

И принялся мазать дальше.

Тут я на него закричал так, как не повышал голос ни на кого за две свои жизни. Что он себя погубит. Что он деревню погубит. Что у него дома жена и четверо детей, и что он их своими руками закапывает. Я орал, надвигаясь на него, и последние шаги уже почти бежал.

А он меня не слышал.

Бажей вообще меня не слышал, вот что было самое страшное. Он спокойно вёл ладонью по коре, слева направо, старательно, как ребёнок обводит буквы, и по губам у него блуждала счастливая улыбка.

Я схватил его за руку, за ту, окровавленную, и отдёрнул от ствола.

Он не сопротивлялся, просто переступил в сторону, обошёл меня, как обходят столб посреди дороги, и снова потянулся к коре.

Тогда я встал между ним и осиной, спиной к стволу, и растопырил руки.

— Не пущу.

— Пусти, Войцех, — сказал он мягко. — Не мешай.

— Не пущу!

Он поглядел на меня. И вот тут я впервые заметил, что зрачки у него какие-то не такие. Я схватил его за плечо и рванул на себя.

Бажей повернул голову.

И это был не Бажей.

Лицо осталось то же: круглая физиономия, воспалённый красный нос, редкая бороденка, соломенная шляпа набок. Но глаза стали другими. Пустыми. И улыбка держалась на прежнем месте, только теперь она сидела на лице отдельно, сама по себе, как приклеенная.

Он оглядел меня сверху донизу, неспешно, будто оценивал.

— Опоздал, — внезапно заявил он.

Голос был чужой. Словно вместо Бажея говорил другой человек.

— Отпусти его, — прохрипел я.

— Малый сам пришёл, — сказало оно и наклонило голову набок. — Я звал ласково и он услышал мой зов.

— Чего ты хочешь?

— Наружу, — просто ответило оно.

Я рванул его за плечо ещё раз, и на этот раз он позволил себя развернуть. Разжал пальцы. Уронил окровавленную руку вдоль тела.

— Уже поздно, — повторило оно искажённым голосом Бажея почти ласково. — Слушай.

Земля загудела.

Гул шёл снизу, из-под ног, низкий, на самом краю слуха, такой, от которого сначала чувствуешь не ушами, а костями. Кобыла за деревьями заржала дико, потом захрустел валежник, и стук копыт пошёл прочь, к дому.

По голой земле в середине поляны побежала трещина.

Она пошла от центра, тонкая, как волос, потом от неё побежали вбок другие, и вся середина пустыря пошла швами, как разваливается на куски пересохшая корка. Из трещин потянуло холодным воздухом, и запах у него был как из погреба, где гнил картофель.

Оставшиеся знаки на деревьях вспыхнули зелёным сиянием разом. Все сразу, так ярко, что глаза заболели.

И погасли.

Бажей упал на землю. Шляпа скатилась с головы, глаза закатились. Он просто потерял сознание. Всё это время им руководило существо, давным-давно запечатанное на этой поляне. А передо мной вспыхнула строка.

/Печать на затворённом русле: разрушена./

/Затворённое пробуждено./