Глава 3

Плетёная гондола под раздувшимся воздушным шаром уже третий час ползла вдоль облачной кромки, и Хельга успела возненавидеть каждый квадратный метр озёрного края.

Хуберт сидел у борта, подпирая спиной мачту, а встречный ветер трепал его неопрятную каштановую бороду. Тёмно-янтарные глаза смотрели в одну точку уже битый час. Между ними, на свёрнутом канате, устроился белоснежный кот Хурт.

— Сто восемьдесят два дня, — сказала Хельга и перекинула сползшую косу за спину. — Сто восемьдесят два дня, Хуберт. Шесть поисковых команд Секты прочесали регион, и ни одна не нашла ублюдка Винтерскай.

— Угу, — отозвался Хуберт.

— А награда от старейшины Ухтала такая, что нам обоим хватит прорваться на Квази третий этап.

Хуберт помолчал, и по его лицу скользнула короткая усмешка.

— Если мы когда-нибудь его найдём.

Хурт приподнял голову и шевельнул золотистым усом.

— Между прочим, мы два месяца назад едва подобрались к поместью, а этот вредный дворецкий пихал нам в морду знаки секты «Петуха Семи Добродетелей» и «Горна». Ты помнишь его рожу, Хельга. Улыбался, кланялся, а у самого в рукаве, я уверен, лежал артефакт сигнализации.

— Помню, — процедила Хельга сквозь зубы.

Внизу медленно проплывали деревянные крыши и мостки на сваях. Серебряная Корона.

— Тут мы уже два раза были, — Хуберт даже не повернул головы. — Пусто.

Хельга прикусила губу. Сто восемьдесят два дня. Припасы по резервной линии раз в два месяца. Каждый рапорт Ухталу начинается с «результат отсутствует» и заканчивался его молчанием, после которого хочется проверить, цел ли медальон связи.

— Куда дальше? — спросил Хуберт.

Хельга не успела ответить.

— Стойте, — Хурт вскочил на все четыре лапы и прищурил глаза. Хвост встал трубой, уши развернулись вперёд, а усы задрожали мелкой дрожью. — Стойте, стойте, стойте…

Секундная пауза, и кот заорал так, что шар качнуло.

— Я НАШЁЛ!!!

Хельга и Хуберт столкнулись плечами у борта. Хельга выхватила трубу из пространственного артефакта и прижала окуляр к глазу.

В круге линзы качнулась резная вывеска с котелком и рыбой, а под ней вилась надпись «У Реки». Рядом, на деревянной стене, висел яркий плакат с дымящимися шариками теста и аккуратной подписью.

— Кабак какой-то… — начала Хельга, опуская окуляр.

Она замолчала на полуслове и снова прижала трубу к глазу.

— «У Реки». Хуберт, тебе это название ничего не напоминает?

Здоровяк потёр бороду и подался к борту.

— Речная заводь. В той деревне нам дворецкий печати сект в морду совал. И вывеска один в один — котелок и рыба.

— А жирного повара помните? — Хурт забегал вдоль борта, выгнув спину. — Густо Патучини. Болтал про молодого хозяина, что уехал по делам по реке.

Хельга медленно опустила трубу. Хуберт встретил её взгляд, и оба поняли друг друга без слов. Хурт распушил грудь и гордо сиял золотистыми ушами, будто лично построил этот ресторан и написал вывеску.

— Значит, хозяин у двух кабаков один, — произнесла Хельга тихо. — Спускаемся. Быстро.

Хуберт потянул стропы балласта, и шар клюнул носом к воде. Ветер засвистел в снастях, гондолу затрясло, а крыши домов стали стремительно приближаться. Кот прижал уши и вцепился когтями в канат. Рыбак на ближайшем пирсе задрал голову и не успел убрать удочку, как на него уже падала тень.

БУМ! Гондола врезалась в мостки так, что доски дрогнули, а удочка рыбака плюхнулась в воду. Хельга спрыгнула первой. Хуберт грузно перевалился через борт, и доски под ним прогнулись с жалобным стоном. А Хурт уже шёл между ними, обёрнув хвост вокруг лап и ступая по мосткам, будто он здесь новый хозяин.

Из распахнутого окна «У Реки» тянуло паром и огненной корицей, а изнутри доносился мирный звон посуды.

Хуберт выбил дверь ногой.

Горан Хольм в этот момент стоял прямо у входа с миской в руке. Хуберт повёл предплечьем. И наследник клана отлетел к стене, миска разбилась в осколки, а бульон потёк по половицам рыжей лужей.

В зале повисла секунда тишины, а после комната наполнилась криком.

— Наших бьют!

Четверо Хольмов разом рванули на чужаков, прихватывая всё, что подвернулось под руку: табуретки, ножи, а кто-то просто выставил кулаки.

Хельга подняла раскрытую ладонь. «Волна Подавления» пошла конусом от неё, и Хуберт тут же добавил свою, удвоив дозу. Духовное давление легло на зал плитой, и посетители осели на колени. Один из рыбаков ударился лбом об стол, другой выронил ложку и схватился за горло. Клановые бойцы Хольмов замерли на полушаге, ноги у них подогнулись, а колени ударили в доски.

Снаружи, на центральной платформе, загудел колокол.

— О, нас уже встречают, — заметил Хурт и неторопливо забрался на перевёрнутую скамью.

Через минуту к ресторану стянулись все, кто мог держать оружие: стражники с копьями, ловцы с середины второй ступени, остатки клановых бойцов Хольмов и охранники рыночного ряда. Острия гарпунов выстроились полукругом.

Хельга убрала давление и качнула хлыстом у бедра. Первый ловец метнул водяной жгут, и Хуберт принял его «Щитом Хлыста» — молочная вспышка разметала капли по стенам. Двое охранников навалились справа, но Хуберт стиснул кулак, и «Духовный Кулак» прошёл по рёбрам ближнего так сильно, что боец врезался в перила мостков.

Хельга работала хлыстом. Чёрная полоса духовной энергии хлестнула по лодыжкам ловца, свалила его, отобрала гарпун у второго и переломила древко. Хурт скользнул между чьих-то ног, боец споткнулся и полетел под стол, а кот уже сидел поодаль и невозмутимо облизывал лапу.

Хуберт сжал энергию в сферу и швырнул её в дальнего стражника. Снаряд пробил кожаный доспех и взорвался за спиной бойца, подняв облако щепы. Духовная крошка осела на мостки тонким инеем.

Через полторы минуты полтора десятка бойцов поселения лежали ничком.

— Следующий, кто посмеет нас атаковать, умрёт, — произнёс Хуберт спокойным тоном. — И Секта Чёрного Хлыста расценит это как вызов. Не мне лично, а всей Секте.

Толпа на мостках отхлынула на полшага назад.

Через раздавшиеся ряды прошли трое. Арад поправил пряжку на жилете, Хельмут стиснул кулаки у бёдер, а Герхард стукнул древком гарпуна о настил и перегородил проход.

— Их техники выше классом чем наши, — тихо сказал Хельмут Герхарду. — Даже на одной ступени.

— Стоп, — бросил Арад и вскинул руку в сторону своих. — Кто вы такие?

Хельга переглянулась с Хубертом. Хурт спрыгнул со скамьи и встал впереди обоих, задрав голову к потолку.

— Готовы? — промурлыкал он через плечо.

Хельга откинула косу за спину, а Хуберт шумно выдохнул через нос.

Хурт набрал воздуха в грудь и начал:

— Чтоб беглецы не знали сна!

Хельга щёлкнула хлыстом у бедра:

— Чтоб тьма дрожала у окна!

Хуберт стукнул кулаком о раскрытую ладонь:

— Чтоб каждый знал, кто здесь закон…

Трое хором, и Хурт громче всех:

— КОМАНДА ХЭ!!! ИЗ СЕКТЫ ЧЁРНОГО ХЛЫСТА!!!

— Хельга! — хлыст описал в воздухе дугу.

— Хуберт, — буркнул здоровяк.

— И великолепнейший Хурт! — кот с важным видом поднял белую лапу.

В зале кто-то уронил миску на пол.

Арад даже скулой не дрогнул.

— Чего вы хотите от поселения?

Хуберт шагнул вперёд, и доски под ним снова жалобно скрипнули.

— Выдайте нам Ива Винтерскай. Или скажите, где он.

— Такого здесь нет, — ровно ответил Арад.

— Врёте, — Хельга перевела взгляд на стойку, где Марен застыла с полотенцем в побелевших пальцах. — А вон та девчонка торгует в его ресторане. Она нам и расскажет.

— Ресторан мой, — сказала Марен и чуть приподняла подбородок. — Никакого Винтерскай здесь нет.

Хлыст сорвался с ладони Хельги быстрее, чем слово «Винтерскай» долетело до стены. Чёрная полоса обвилась вокруг шеи Марен, стянулась, и рывок бросил девушку через весь зал. Марен пропахала спиной по половицам и рухнула у ног Хельги, хватая ртом воздух сквозь петлю.

— Внучка!

Герхард рванулся вперёд. Гарпун в руке, крюк вскинут для удара. Хуберт шагнул ему наперерез, кулак вспыхнул мутной янтарной вспышкой, и «Духовный Кулак» впечатался в старика.

Герхард сложился у ножки стола, гарпун стукнул об пол. Старик не шевельнулся.

— Следующий труп, — напомнил Хуберт и обвёл взглядом зал.

У дальней стены Тобиас взревел и рванулся к Марен, но двое Хольмов повисли на его плечах, а третий перехватил поперёк груди. Парень бился в их руках, вены на его шее вздулись жгутами, однако клановые держали крепко. Горан, поднявшийся с пола и зажимавший разбитый висок ладонью, коротко кивнул своим: держите.

Поселение замерло.

Хельга присела на корточки рядом с Марен. Девушка лежала на боку, петля хлыста давила на горло, а серо-зелёные глаза смотрели снизу вверх прямо в лицо практикессе.

— Где он, девочка?

Марен молчала.

Хельга чуть потянула хлыст на себя. Петля стянулась плотнее, Марен захрипела, но взгляда не отвела — только пальцы скребли по доскам.

— Упрямая, — Хельга склонила голову набок и вгляделась в её лицо, словно читала страницу неинтересной книги. — И молчать будешь до вечера, а то и до утра. Я по глазам вижу.

Она выпрямилась и брезгливо фыркнула. Возиться с упрямой девчонкой здесь и сейчас — это час времени, который Винтерскай потратит на то, чтобы еще дальше скрыться от нас.

Хельга ослабила петлю и сдёрнула хлыст с шеи Марен. Девушка ткнулась лбом в доски и зашлась в кашле, а тростниковый браслет на её запястье треснул по плетению и осыпался нитками на половицы.

— Из тебя слово клещами тянуть, — бросила Хельга ей в макушку. — А вот твои соплеменники полагаю окажутся куда сговорчивее.

Она смотала хлыст, поднялась и вышла на центр, чтобы её услышали все до крайних причалов.

— Тридцать духовных кристаллов, — отчеканила она. — Тому, кто прямо сейчас скажет, в какую сторону уплыл Винтерскай.

Арад молчал, и пальцы его замерли на жилетной пряжке. Челюсть у Хельмута под кожей ходила желваками. Мужики в толпе опускали глаза, а женщины прижимали к себе детей.

В ресторане повисла тяжёлая тишина, в которой было слышно только поскрипывание настила под ногами чужаков.

— Тридцать кристаллов, — повторила Хельга и обвела взглядом передние ряды.

— Я знаю, — просипел голос откуда-то из задних рядов.

Головы повернулись разом.

— Я знаю, в какую сторону он уплыл.

Толпа расступилась. В перёд, приглаживая мокрую прядь волос, вышел Карлон.

Кинжал вошёл у основания хвоста, там, где чешуя мельчает и суставы становятся податливее. Акватарин прошёл сквозь соединительную ткань без усилия, и я сразу определил границу двух покровов: сверху широкие бронированные щитки, жёсткие, хоть подковы из них куй, а снизу и по бокам тянулась гладкая кожа. Именно она даст мне хрустящую корочку, перед которой не устоит даже самый искушенный гурман.

Щитки я срезал по шву и отправил в кольцо. Думаю кузнецы или мастеровые будут в восторге.

Нож пошёл вплотную к позвонкам. Левую руку я положил плашмя на мясо, чувствуя, где лезвие проходит у самой кости, и вёл его не торопясь, давая весу клинка работать за меня. Первый пласт отделился чисто, с тонким слоем кожи. Со второй стороны повторил то же движение. Вырезал несколько позвонков для бульона, отрезал приличный кусок крокодильего жира, после чего в один мощный прыжок вернулся на плот. И через пару мгновений два длинных куска белого филе легли на разделочный стол.

Стал делать поперечные разрезы. Мерный стук кинжала по доске, и медальоны один за другим выстраивались ровной шеренгой, каждый толщиной в четыре пальца. Хорошо. Прополоскал медальоны в речной воде, смывая кровь и сукровицу. Вернул на стол под чистую ткань.

С розового панциря впереди долетел образ: гора мяса, над которой парит нимб. Рид добавил картинку поменьше, но не менее голодающую.

— Терпение, обжоры. Терпение.

Алхимический Котёл ожил от касания. Кости ушли на дно, холодная вода покрыла их с запасом, и я разжёг пламя фиолетовой искрой. Первые пузыри показались не скоро, зато серая пена поднялась густой шапкой и снимать её пришлось долго, терпеливо, ложку за ложкой, пока поверхность не засветилась прозрачным золотом.

В перстне нашлись дикий чеснок с прошлой стоянки, кислые клубни и узловатый корень серебристой луны, пахнущий имбирём. Клубни я расплющил обухом кинжала, чеснок раздавил ладонью, корень нарезал тонкими кольцами и отправил всё в бульон.

Теперь осталось немного подождать.

Плот покачивался, Дина впереди мерно загребала лапами, и я привалился плечом к надстройке, наблюдая, как бульон темнеет меняя цвет от мёда к янтарю. Через регулятор котла запустил технику, и духовная энергия потекла из стенок в жидкость, выжимая из костей и обрезков последнее. Усилил пламя, и уровень воды в котле начал стремительно падать. Половина. Треть. Узкая лужица на дне, сто пятьдесят миллилитров тёмного перламутрового концентрата, в котором каждая капля звенела от насыщенности духовной энергией.

Перелил её в небольшой глиняный кувшин и поставил в тень.

Медальоны. Промокнул тканью, прошёлся кончиком кинжала по коже крест-накрест, вырезая ромбовидный узор, неглубоко, чтобы нож ни разу не коснулся мяса. Мясную сторону натёр крупной солью и диким перцем. Кожу оставил голой. Влажная кожа не хрустит, а солёная кожа не хрустит вдвойне.

Пока медальоны обсыхают, самое время заняться соусом. Кислые красные плоды плюс нарезанный корень серебристой луны добавил в котёл, и стал томить на слабом жаре, их мякоть медленно расползлась в ароматное пюре. Продавил его сквозь льняную тряпку, подмешал четверть кувшинчика концентрата и вернул на огонь. Соус загустел и стал тяжело стекать с ложки. Добавил масла. Пара круговых движений и поверхность засияла зеркалом. Щепоть соли, капля кислоты. Готово. Перелил соус в отдельную миску.

Обмыл котёл озёрной водой и вытер его насухо. Поставил обратно на жар, пустой, без ничего. Подождал, глядя, как над дном задрожал воздух и потянулась синеватая дымка. Вот теперь можно готовить.

Крокодилий жир лёг на раскалённое дно и растёкся прозрачной плёнкой мгновенно, без единого плевка. Я посолил кожу медальонов в ладони и уложил первый кусок кожей вниз.

Котёл заговорил.

Это был звук, ради которого стоит жить. Ровное, уверенное шшшш, в котором жир, кожа и жар становятся одним целым.

Я прижал медальон деревянной лопаткой и держал ровно тридцать секунд. Не двигал, не подглядывал. Следом лёг второй, третий, и по палубе поплыл аромат, от которого Рид на панцире поднялся на все четыре лапы.

Раздавленные головки дикого чеснока и пучок тимьяна полетели в жир рядом. Листва зашипела, скрутилась, и воздух над котлом наполнился непревзойдёнными ароматами.

Четыре минуты. Пять. Я стоял над котлом и слушал. Шкворчание было ровным, без перебоев, и без хлопков. Хлопки означают, что кожа горит быстрее, чем мясо прогревается, а этого у меня не будет. Поднял край лопаткой. Кожа ушла золотом в тёмную карамель, ромбы надрезов схватились хрустящей решёткой. Я перевернул все три куска одним движением.

Теперь Аррозе. Горячий ароматный жир зачерпывается ложкой и поливается на мясо сверху, стекает обратно в котёл, снова поднимается ложкой, снова льётся на медальоны. Градов заставлял нас отрабатывать это движение по часу в день, и мои руки до сих пор делали его на автомате. Две минуты, три. Мясо под пальцем стало мягко пружинить.

Кончик кинжала вошёл у кости. Сок побежал светлый, с лёгким розоватым оттенком. Без крови. Мясо внутри оставалось чуть румяным, а не насквозь белым.

Из перстня я достал серебряный поднос с узором по краю, что забрал из обеденного зала Виктора. Медальоны ложились пирамидой, ярус за ярусом, и каждый слой я смазывал соусом. На вершину капнул остаток концентрата, и янтарные струйки разошлись по склонам.

А новая партия уже шкворчала в котле.

Солнце стало медленно садиться за камыши у дальнего берега. И вот, наконец, последний медальон лёг на вершину пирамиды. Тридцать кусков дымились, соус стекал по ярусам, а аромат стоял такой сильный, что, слюнки текли наверное даже у зверей что прятались в камышах.

Я выдохнул, снял ленту Молли со лба и отступил на шаг.

Розовый моторчик впереди сжался. Дина уменьшилась обратно в свой карманный формат, стряхнула воду с панциря и на коротких лапках дотопала до подноса. Рядом бесшумно приземлился Рид в полном размере, и оба уставились на блюдо с одинаковым выражением морд.

Их языки вывалились, а на доски палубы закапала слюна…

— Садитесь. Сейчас раздам.

И в эту секунду медальон дальней связи в нагрудном кармане нагрелся и завибрировал.

Я вытащил его на ладонь. На металле загорелись руны и до меня долетел голос Марен. Сорванный, надтреснутый, сквозь всхлипы.

— Ив… Ив, ты меня слышишь?

— Слышу. Что случилось?

Ответить она не успела. Рид развернулся мордой к северу, уши прижались, а оба его хвоста замерли. Через ментальную связь в голову мне ввинтилась картинка: далёкая точка в сером небе, очень быстро идущая к нам по прямой. Из артефакта доносился всхлипывающий голос Марен. Черный Хлыст значит…

Поднял голову, и точка в сером небе на глазах раскрылась плетёной гондолой под раздувшимся воздушным шаром.

Шар сбросил высоту резким нырком и стукнулся бортом о доски моего плота прямо напротив подноса с медальонами. Дина пискнула и спряталась мне за ногу, а Рид прижал уши и распушил оба хвоста до состояния двух ёршиков для бутылок.

Из гондолы один за другим выбрались трое.

Женщина с платиновой косой через плечо окинула меня взглядом, который привык не спрашивать разрешения. Следом тяжело перевалился через борт здоровяк с каштановой бородой, и доски подо мной заскрипели от его веса. Замыкал процессию белоснежный кот с золотистыми ушками: пролез между ногами своих, выскочил вперёд, поднялся на задние лапы и набрал воздуха в маленькую грудку.

— Чтоб беглецы не знали сна! — провозгласил он.

Ага. Та самая команда, что разнесла мой ресторан полчаса назад.

И как удачно с их стороны, что они доставили себя ко мне сами, прямо к ужину.

— Чтоб тьма дрожала у… — подхватила женщина, разворачивая свёрнутый хлыст с театральной неспешностью.

— Стоп, — я поднял раскрытую ладонь, и их белый кот замер с открытой пастью на полувдохе. — Представление отменяется. Вы разнесли мой ресторан и подняли руку на моего человека. Пришло время платить по счетам…