Глава 6. Горькая правда

В корчму, расталкивая людей, ввалился отец.

— Рута, доченька!

— Папка!..

Я уткнулась ему носом в грудь и зарыдала. Он увёл меня в подсобку.

— Я три шкуры спущу с этого сучонка! Пусть он лучше не попадается мне на глаза! За три версты будет обходить наш дом и корчму! Попробует приблизиться — ноги повыдергаю, и нос на затылок прилеплю!

Я кивала и вытирала слёзы.

— Ах ты ж… Стоило мне уехать в Глоск, как он хвост распушил! Ну-ка, собирайся. Пойдём к Кондрату.

Я вытерла слёзы фартуком. Но идти никуда не пришлось. Голова зашёл в подсобку сам.

— Прохор, я из-за своего щенка пришёл, — дядька Кондрат еле сдерживал гнев. — Рута, от всего сердца прошу, не держи на меня зла. Виноват, каюсь. Воспитал негодяя. Что хочешь проси — выполню.

— Мне ничего от вас не нужно, господин голова, — всхлипывая, ответила я. — Лавр уже взрослый мужчина и вы не отвечаете за его поступки. Я принимаю ваши извинения. Но предупреждаю: пусть он не появляется на моём пути. Иначе я за себя не ручаюсь. Он прав в одном: волосы — не пальцы, отрастут.

— Рута, — голова, огромный как медведь, опустился передо мной на колени, — прости. — Затем достал из кармана увесистый кошель, перевязанный серебряной нитью. — Не спорь, бери. Эти деньги я собирал на вашу свадьбу. Часть отдал за… — он замялся. — Сама знаешь за что. Тебе ещё учиться не один год. Пригодятся. — Он горестно вздохнул. — Послали боги сыночка.

Он тяжело поднялся и повернулся к отцу.

— Прош, прости… проворонил я сына…

— Да ладно, Кондрат. Ты-то мужик хороший. Но твой отпрыск пусть обходит мой дом с корчмой десятой дорогой. И Рута права — у него своя башка на плечах имеется. То, что ты его батька — ни о чём не говорит.

Голова ещё раз тяжело вздохнул и вышел.

Я мяла в руках косу. Тяжёлая, красивая, длинная. Паразит этот Лавр, под самый корень отрезал! Сколько теперь ждать, когда отрастут — год, два, десять? Я провела рукой по непривычно коротким волосам. Благодаря несостоявшемуся жениху, буду похожа на чернобривец — такая же кучерявая.

— Теперь все будут знать, что ты из Курчавого, — услышала я знакомый голос. Шафран! — Руточка, я не успел опомниться, как этот гад чик-чик и всё! Но я отомщу…

— Не стоит, Шафран. Не марай свои лапки об этого гадёныша.

— Ты смотри, какая боевая у тебя козявка! — изумился отец. — И с юмором!

— Я такой! — гордо выпалил клоп и перелетел бате на бороду. — Ваша дочь, господин Прохор, в надёжных руках, то есть, лапках! Я круглосуточно бдю!

Я улыбнулась.

— Иди домой, доченька. И подружку свою забирай. Отдыхайте. Кстати, чего это вам работать приспичило?

Я промолчала, что это была мамино указание.

— Просто решили помочь. Сегодня ведь сажевни́ца1, народу много.

— На сегодня всё. Идите в дом. Мы вам на чердаке освободили место и постелили. Ты уж прости, твою комнату отдали Ерошке. Сама видишь, сколько у нас ртов. Лютка оправится, уйдёт в мужнин дом. Там он с тестем комнату для детей пристраивает. Вот тогда приезжайте хоть каждую неделю. Я всегда рад тебя видеть.

Он обнял меня и погладил по пушистым волосам.

— Ты завтра баню протопишь?

— Хотите попариться?

— Ага. Сто лет в бане не была. В общежитии душ. А в доме тоже не особо разгонишься.

— Протоплю, дочура. Отдыхай.

Я плеснула в лицо воды из ведра, обтёрлась рукавом и, завязав в фартук косу, вышла в зал. Кхыбра стояла у стола, за которым сидел тот самый полуорк, что Лавра поставил на место и, зардевшись, улыбалась.

— Рута, мы ему рыло начистим, не переживай, — дёрнул меня за рукав Петруха.

— Лучше бы ты ему сразу рыло начистил, до того, как он оттяпал мне косу, — мрачно огрызнулась я.

— Ты же знаешь, что любая потасовка в корчме чревата воровством. Я не мог выйти в зал.

— Знаю, прости, Петь. Я слишком расстроена, чтобы продолжать разговор.

Петруха прав. Сколько раз бывало так, что в зале разгоралась драка, корчмарь с вышибалой выходили разнимать дерущихся, а потом оказывалось, что со стойки или витрины спёрли: то бутылку спиртного, то деньги, если в потайной карман не положил, то кто-то смылся не заплатив.

Я подошла к троллине.

— Знакомься, О́йхильд, это моя лучшая подруга Рута.

Здоровяк встал, его внимательные чёрные как угли глаза блеснули в свете магических огней. Он взял мою руку и поднёс к губам.

— Очень приятно. Извините, что не сразу скрутил его в бараний рог, — виновато сказал полуорк. — Бочку вина тащил из подвала.

— Ты новый вышибала? — поинтересовалась я.

— Нет, Свальд попросил по-дружески помочь. Он укатил в Чудозо́рь на свадьбу к брату.

— Кхыбра, нас отец отпустил домой. Ты как?

Кхыбра перевела взгляд на полуорка.

— Рута, — замялась троллина, — ты же не обидишься? Я приду попозже. Мы с Ойхильдом не договорили.

— Не обижусь, — улыбнулась я. — Приятно было познакомиться, Ойхильд, — кивнула я ему.

— Мне тоже, Рута.

Я, вздыхая, вышла из корчмы. Ночь рассыпала на небе звёзды. Я отыскала знакомое созвездие Мухоморов, полюбовалась им. И вспомнила ту ночь, которая резко изменила мою жизнь. Как знать, может и эта ночь развернёт мою жизнь в другую сторону? Хорошо, если быть добру, а если нет? Прижав поплотнее к себе косу, я двинулась к дому.

— Не переживай, всё будет хорошо, — писклявым голоском утешил Шафран.

— Надеюсь.

Я уже почти засыпала, когда вернулась троллина. Она быстро переоделась в длинную сорочку и залезла под перину.

— Рута, — голос подруги дрожал.

— Ммм?..

— Кажется я влюбилась. Это… это… он… У меня нет слов. Но он лучший из всех, кого я знала. — Глаза троллины в темноте сияли как тёмные звёзды.

— Я очень рада. Честно. Ты просто обязана быть счастливой. Наслаждайся этим!

Кхыбра кинулась ко мне и крепко обняла. Я не выдержала и снова расплакалась.

— Милая. Руточка. Давай найдём этого подлеца и побреем наголо. А лучше я попрошу Ойхильда, и он снимет с него скальп.

На край перины, жужжа крыльями, сел Шафран.

— Положись на меня, Рута.

— А ты-то что ему сделаешь?

— Хе-хе, увидишь!

И клоп вылетел в приоткрытое окошко.

— Боевой у тебя фамильяр, — потёрлась носом о моё плечо Кхыбра.

— Не то слово. А с Ойхильдом вы о чём договорились?

— Мы в Сытове встретимся в почай или подо́бец2. Он обещал меня сводить в «Лунную росу». Представляешь, он тоже любит вересковое мороженое!

Я была очень рада за подругу. После всего, что она пережила, ей просто должна была улыбнуться Акридена, причём самой обворожительной улыбкой. Пусть у неё всё наладится. Мы продадим патент и оплатим учёбу. По выходным будем подрабатывать у тётки в таверне. Выкрутимся. Я поделюсь с ней стипендией…

— Рута, ты где? — Кхыбра выдернула меня из размышлений.

— Извини, замечталась.

— О ком из двух?

— Вот покажусь им в новом образе, посмотрим, кто останется, — с горечью пробормотала я.

— Брось, если один из них тебя действительно любит, то примет в любом виде. Слушай, я в эльфийской лавке видела шампунь для быстрого роста волос.

— Точно! Кхыбра, ты гений!

Я обняла подругу и улыбнулась. Настроение тут же улучшилось. Интересно, что фамильяр собрался сделать с Лавром? Так мы и уснули тесно прижавшись друг к другу.

А утром нас разбудил мелкий дождь. Порыв ветра открыл окошко и щедро швырнул нам в лица мелкий бисер дождинок. Кхыбра только поморщилась, а я закрыла окно. Клоп если что и так в дом попадёт. Я поёжилась и задремала.

Проснулась оттого, что в окно ярко светило солнце. Скоро полдень. Кхыбры не было. Я сладко потянулась, зевнула и, убрав постель, спустилась вниз.

На столе стояла тарелка с хлебом и сыром, рядом — кринка молока. Я сделала себе бутерброд и только хотела откусить, как с улицы с корзиной поздних слив зашла мама.

— Долго же ты дрыхнешь. Кхыбра давно встала. Разбаловала тебя столица. Разленилась ты! — мама поставила корзину на пол.

Я промолчала. Есть перехотелось.

— Где коса?

— В сумке.

— Давай её сюда.

— Зачем? — Я недоумённо посмотрела на мать.

— Тебе-то она больше не нужна. А я её продам. Будет копеечка Лютке и Витке.

Во мне закипала злость. И если я хотела отдать честно заработанный золотой маме, то теперь желание начисто пропало. Будто ураганом смело.

— Пусть Лютка свою косу отрежет и продаст. Будет им копеечка на двоих. Не отдам. Я лучше сама её продам. А на вырученные деньги куплю шампунь в эльфийской лавке.

— Вот как? Значит, сестры должны в лепёшку разбиваться ради детей, а ты на удовольствия собираешься деньги тратить? Шампуни втридорога покупать? Отварами голову помоешь, ничего не станется. А дети растут быстро, на них одежды не напасёшься. Неси косу, я сказала! — и упёрла руки в бока.

Во мне что-то надломилось. Я посмотрела на маму совершенно с другой стороны. Выгода, только выгода. Только что-то подешевле купить, спрятать, отложить на чёрный день. Сэкономить. Витке купить надо что-то — я перебьюсь. Коре надо помочь — я подожду. Лютке сложно с детьми — опять я в стороне. У Ерошки ботинки расползлись — снова я пролетаю. И нет, чтобы купить хорошее, качественное, которое прослужит долго, нет. Надо экономить! Зачем? Мы же последние годы хорошо зарабатываем? Никто не голодает, корчма приносит прибыль. А маманя продолжает экономить.

— Чего стоишь как вкопанная, зенки пялишь? Мне забрать или сама принесёшь?

Я мысленно ругнулась по-гномьи, а вслух сказала:

— Ничего я не собираюсь тебе приносить. Проживёте и без моей косы. Зачем Лютке коса колдуньи? Или как там она меня называет? Она постоянно осуждает колдовство, но это не помешало ей сбегать к Горпине за приворотным зельем. Что, небось любистком опоила Даньку?

— Откуда ты знаешь? — послышался из-за спины сестрин голос.

Я замерла. Вот оно что! Значит, Лютка вначале бегала к Горпине, а когда дело было сделано, то грязью её облила. Обозвала брехухой. И, вероятнее всего, ни копейки не заплатила. Достойная дочь. Под стать маме! Стоило раньше об этом догадаться!

— Хотя, можешь не говорить: небось ведьма проклятущая по всему Курчавому растрепала, что я к ней ходила! — прошипела она. А потом криво ухмыльнулась: — Или это твои колдовские таланты проснулись?! Да вы с Горпиной друг друга стоите — два ведьмовских отродья! — завелась сестра.

— Люточка, девочка моя, не нервничай, молоко пропадёт! — затараторила мать. — Ромашкового отвара попей. Что ты на всякую ерунду обращаешь внимание?

— Потому что это не ерунда, мама! А если она Дане растрезвонит, что тогда? Он бросит меня, да?!

— Горпина порядочная баба, — вступилась я за ведьму. — Языком, как вы, не метёт.

— Тогда откуда ты узнала, а?! — завопила сестра, сжимая костлявые кулачки.

— Да об этом легко догадаться! Если бы не зелье, ты бы всю жизнь в девках просидела. Брехала, как та собака! Тут не надо и колдуньей быть, чтобы сложить два и два. Склочная, завистливая, жадная и мелочная. Только и знала, что ябедничать и постоянно выезжать за счёт других.

— Не за себя ли ты так печалишься, Рутка? Это когда же я за твой счёт куда выехала? — Лютка разве что только не тряслась от злости.

— Да хоть и за себя печалюсь! А вам только дай повод — тут же на шею влезете и ноги свесите! А то мало я за вас всех пахала как проклятая!

— Мам!.. — послышался из-за спины голос Витки.

Я оглянулась. Сестра лыбилась и поигрывала моей косой.

— Отдай! — сдерживая злость, сказала я. — Витка, по-хорошему прошу!

— А то что? Ударишь? Беременную бить будешь?

Я обессилено опустила руки. В дом вошли отец с Кхыброй и внесли большую корзину яблок. Батя вмиг оценил ситуацию, в два шага оказался рядом с Виткой и забрал у неё косу. Та только глазами хлопала, но перечить не посмела.

— Доча, собирайтесь, я вас на станцию отвезу, — отдавая мне косу, сказал папа. — Не задался сегодня день, не будет баньки.

Я кивнула и поднялась с Кхыброй на чердак, чтобы забрать сумки. Завернув косу в ночную рубашку, положила вместе со скалкой на дно сумки. Плакать не хотелось. Но и приезжать сюда ещё раз не хотелось вдвойне. Чем я им насолила, что они так себя ведут?

— Рута? — тронула за плечо подруга. — С тобой всё в порядке?

Я только качнула головой: потом расскажу.

С улицы раздался детский крик, а после душераздирающий крик женщины. Я стрелой помчалась во двор. Вокруг яблони толпились мои сёстры, родители и пара-тройка соседей. Растолкав соседок, я увидела страшную картину: неестественно выгнувшись, на земле лежал Ерошка. Из-за его пазухи выкатились несколько краснобоких яблок. Из уха текла тоненькая струйка крови. Я подавила крик, прикрыв рот ладонью, и кинулась к брату, отталкивая рыдающую мать. Сердце тихо, но билось. Жив!

— Кхыбра, отправляй серого Герману! Второго или ректору, или кому-то из преподавателей, пусть помогут построить портал! — на ходу бросила я. Троллина кивнула и побежала в дом.

— Батя, птицы есть?!

Отец развёл руками.

— Утром хотел купить, закончились, — сдавленным от нахлынувшего горя голосом ответил он.

— Батя, не трогайте Ерошку. Его нельзя переносить. Я сейчас вернусь с Горпиной. Укройте его одеялом или периной. Только не трогайте, а то будет беда!..

— Хорошо, Рута, поторопись.

А от яблони уже неслись рыдания матери:

— Сыночек! Родненький!.. Только не умирай!.. Не оставляй меня.

Растолкав зевак, которые начали стекаться ко двору, я мчалась к конюшне. Взобравшись на Плюшку, — хвала богам, батя не успел её расседлать! — я поскакала к ведьме. Всю дорогу молила Рокнесгер о пощаде, чтобы помогла Ерошке выжить.

Я гнала Плюшку во весь опор. Лошадь всхрапывала, жевала удила, но слушалась. Не забыла меня за лето. Давай, родненькая! В нашей семье только братишка искренне меня любит! Нельзя, чтобы Арьесса забрала его. Он слишком мало пожил на этом свете!

Горпина жила на окраине Курчавого. Её хата словно вросла в землю и пустила глубокие корни. С одной стороны крыша была полностью покрыта мягким плотным ковром мха и опускалась почти до самой земли.

— Горпина!.. — заорала я, подъезжая к хате. — Горпина, спаси!.. Горпина!..

Ведьма выбежала на порог дома, козырьком прикладывая ладонь к глазам. Дородная тётка с двумя тугими толстыми косами, которые лежали на большой груди. На шее ведьмы позвякивали амулеты.

— Рута? Святая Аргина, где твои волосы?!

— Отрастут! Спаси Ерошку, он с яблони упал! Ещё дышит! Спаси его, умоляю!..

Пышная женщина метнулась в дом и через несколько минут выбежала, перекидывая через голову холщовую сумку. Она забежала за хату, где всегда был привязан её вороной жеребец Агат. Разные слухи ходили о нём, будто сама Маруна отдала его ведьме в обмен на душу. Но мне сейчас было плевать кто и кому что дал. Агат быстроног, лёгок и вынослив. Горпина легко вскочила на жеребца и ударила пятками в бока. Я на своей Плюшке еле поспевала за ней. Из-под копыт комьями летела земля с травой. Вот и наш дом показался.

— Ведьма!.. Ведьма!.. Горпина приехала!.. — послышались голоса соседей.

Она, несмотря на вес, легко спешилась и, придерживая сумку, поспешила к Ерошке. Я же еле сползла с лошади. Не так часто приходилось скакать галопом на коняшке, которую тётка нам с Кхыброй отдала во временное пользование. Недалеко от дома появилась ярко-синяя точка. Она росла и дрожала. Все замерли, глядя на окно портала. Из него вышел… Альгин? Кхыбра что, с ума сошла?! Я же просила… И когда портал стал медленно рассеиваться и таять из него практически вывалился Герман. Понятно, и здесь переругались. Нашли время! Горожане с любопытством разглядывали парней, одетых в форму академии.

— Рута? — глаза Германа стали как две плошки.

Я отмахнулась — потом всё объясню. Взяла его за руку, и мы вместе подошли к яблоне, где над Ерошкой уже склонилась Горпина. Альг шёл за нами шаг в шаг и недовольно сопел. Пусть только попробует начать выяснять отношения или лезть с расспросами по поводу моих волос. Но хвала Бальгензе — парни молчали.

— Его надо перенести в дом, — сказала ведьма. — Только аккуратно, у мальца позвонки сломаны. Сразу предупреждаю — я не костоправ. Помогу лишь снять боль. Такой силы целителей надо в столице искать.

— Нет их, — тихо сказал Альгин.

Все повернулись к нему.

— За Зорекрылыми горами бушует холера. Почти все целители там.

— Плохо… — пробормотала Горпина и задумалась.

— Он… жить будет? — чуть слышно спросил отец чужим и безжизненным голосом. Он склонился над Ерошкой, убирая золотистые волосы с бледного лица. Бедный братишка не шевелился.

— Если на то воля богов, то да, — сказала Горпина и всмотрелась в толпу. — Господин Стурс, ваш зять гончар, так?

Из толпы вышел тот самый старик, который ехал со мной в дилижансе в конце юноцвета.

— Так.

— Попросите зятя привезти глины. Скажите, что для мальца Морошкиных надо. Много глины. Готовой и мягкой. Именно той, которую он сегодня закончил месить. Неделю же месил, верно?

Старик если и удивился, то не подал виду.

— Верно.

— Скажите ему, что буду Ерошке панцирь делать. Мальцу нельзя двигаться.

— Понял, Горпина, скажу.

— Поторопитесь, господин Стурс. Время очень дорого.

Ведьма встала, отряхнула юбку и посмотрела на парней.

— Хорошо, что пришли. Понадобится ваша помощь. Ты, — она ткнула пальцем в Альгина, — поможешь поднять и перевернуть Ерошку. А ты, — он показала на Германа, — поможешь закалить панцирь.

Парни почти одновременно кивнули.

— Нельзя в сырости мальца держать. Ещё простынет. А ему нельзя этого сейчас. Никак нельзя. Слышишь, Прохор? Чтобы в доме никаких сквозняков не было! Чтобы хату топили и пылинки с мальчонки сдували. Я потом тебе всё расскажу, что и как надо делать.

Мать не плакала, а завывала, как раненая собака.

— Не вой, — грубо прервала её ведьма. — Беду накличешь. Лучше пойди в дом и освободи в Люткиной комнате кровать. Да сними все перины. Постели рядно́ на доски. И кидай не вдоль, а поперёк. Под ноги.

Мама не стала противиться, пошатываясь, пошла в дом. Её под руки поддерживали Витка и Кора. Лютка из-подо лба рассматривала Альга и Геру, и недовольно кривила губы. Руку Германа я так и не отпустила. Держалась за неё, словно это был спасительный островок среди потоков горной реки. Слов не было, душили слёзы, которым я не давала воли. Заплаканная Кхыбра подошла и обняла меня. Рядом с ней стал Альгин. К воротам подъехала телега. Из неё мужики достали тачку и покатили к нам. Но не успели подъехать, как Горпина вскинула руку.

— Федяй, ты что приволок?

— Г-г-глину, — заикаясь промямлил невысокий крепкий мужичок.

— Я просила какую глину взять? А это что в тележке?! Думаешь, если у людей горе, то можно на нём нажиться? А если бы с твоими дочками такое случилось и тебе попытались втюхать не то что надо? Тогда как?!

Мужичок побледнел до самых залысин. Ведьма словно насквозь его видела.

– Горпина, ему всё равно в панцире лежать, а у меня заказ на горшки. Я неделю глину месил, чтоб воздух выгнать…

Ведьма посмотрела на него так, словно перед ней был не гончар, а горшок.

— Значит, жизнь дитяти дешевле горшка?! — и без того тёмные глаза ведьмы потемнели ещё больше. — Не привезёшь нужную глину, будут тебе горшки, — процедила она, и пальцы зашевелились, плетя узор.

Федяя оттолкнула к тачке неведомая сила. Но тут же он полетел обратно, теперь от мощного толчка в спину. Во двор, катя перед собой похожую тачку, вошёл Ойхильд.

— Она? — поставил он перед ведьмой глину.

— Она. Спасибо.

— Дык… дык… Горпина, а заказ? Что я людя́м скажу? Как же ж так? Людоньки, что же это?.. Что ж мне людя́м сказать, а?!.. — он растерянно смотрел по сторонам, ища поддержки. Но соседи отвернулись от Федяя.

— Скажешь, что совести у тебя нет. Просрал, — огрызнулась ведьма и кивком головы позвала парней. Затем посмотрела на Лютку. — Лютка, тащи простыню. Быстро! Потом будешь страдать. Все бабы рожают. И не только двойню. Потом будешь охать! Каждая минута на счету.

Сестра поковыляла в дом, держась обеими руками за поясницу. Герман аккуратно разжал мои пальцы и погладил меня по плечу.

— Подними его, — обратилась она к Альгину, отбрасывая с Ерошки перину.

Он зашептал заклинание и нарисовал в воздухе знак. Брат медленно поднялся в воздух и застыл на уровне пояса ведьмы. Люди ахнули и зашептались.

— Минут пять сможешь удерживать?

— Да.

— Давай, помогай мне, — приказала Горпина, разрывая рубаху на брате и снимая с него штаны.

Яблоки глухо упали в траву, куда упало следом и моё сердце. Маленький бледный Ерошка лежал в воздухе, свесив тонкие ручки и ножки.

— Очень осторожно переворачивай его на живот.

По лицу Альгина струился пот, но он продолжал одной рукой удерживать брата, а второй переворачивать его.

— Поднимай его так, как будто он стоит и опирается об стол руками. Малец должен быть как горный мост. Понял? Ноги ниже рук. Ясно?

— Да, — сдавленно сказал Альг.

Герман достал из кармана амулет, повесил его на шею Альгину, и активировал заклинанием. Альг благодарно кивнул, переводя дыхание. Кхыбра оторвала кусок подола и вытерла пот с его лица.

Пришла Лютка с простынёй. Ведьма резкими движениями разорвала её на широкие полосы и начала туго обматывать худое тело Ерошки.

— Помоги затянуть, — попросила она Германа.

Вместе они туго спеленали брата.

— Рута, ко мне. Повторяй за мной.

Я подошла к ней. Ведьма брала глину, слегка разминала и быстрыми движениями толстым слоем наносила её на Ерошку. Я стала обмазывать брата снизу.

— Быстрее, Рута, быстрее. Эй, троллина! — крикнула она через плечо Кхыбре. — Скоренько придержи голову пацанёнка, чтобы смотрел вперёд. Осторожно поворачивай. Вот так! Умница.

Мы очень торопились. Когда братишка был взят в глиняный панцирь, Горпина обратилась к Герману:

— Теперь суши его. Только чтобы волосы не полыхнули.

Герман сосредоточился, что-то шепнул, прищёлкнул пальцами, между ними заплясали небольшие спирали. Он подошёл к брату. Спирали соскользнули с пальцев и пробежались по глине, опоясывая худое тельце и, мгновенно высушивая её. От увиденного соседи снова заахали. Курчавцы много слышали о магии, но слишком мало видели. Разогнанные тучи и убитые ожившие мертвяки — не в счёт.

— Суши аккуратно, чтобы не осталось сырой глины. Это важно. Она долго будет сохнуть и мокнуть. Мальчонка может опреть и простыть.

— Готово, — сказал Герман. Пот с него лил градом, рубашка и штаны — хоть выжимай, и весь дрожал от напряжения.

Я подошла к нему и подставила плечо, чтобы мог опереться, но он храбрился и держался из последних сил. Это не укрылось от ведьмовских глаз.

— Не строй из себя героя, если предлагают помощь, принимай.

Гера тяжело задышал, опёрся о подставленное плечо и достал ещё пару амулетов. Я стиснула зубы. Несмотря на то, что он был как ивовый прут, вес у него оказался немалый. Он активировал амулеты. Один повесил на себя, а второй на Альгина. Кхыбра вновь вытерла пот с лица Альга.

— Здоровяк, — обратилась ведьма к полуорку, — осторожно бери мальца на руки и неси в дом. Только голову придерживай. Лютка, не стой столбом, покажи ему дорогу и открой двери.

Ойхильд осторожно, как пушинку, поднял Ерошку и медленно пошёл вслед за сестрой. Горожане тихо переговаривались. К Горпине подошёл отец. Я присмотрелась — он мгновенно постарел. В медной бороде и шевелюре поблёскивали серебристые волоски.

— Горпина…

— Не надо мне твоих благодарностей, Прохор. Ты сам знаешь, что если в семье ладу нет, то Рокнесгер распорядится по-своему. На всё воля богов. И спорят с ними только глупцы.

— Ерошка…

— Будет жить твой сынок… Всё самое плохое позади. Руту благодари. Сообразительная выросла деваха. А остальным своим передай, чтобы забыли ко мне дорогу. На порог не пущу. Ты — приходи, они — нет. Я к вам загляну завтра. И если твоя жёнка попытается меня выставить из дома, прокляну. Ты знаешь, как я к ней отношусь. Бывай, Проша. Это испытание нужно пройти. Если оно не сплотит вас, значит… Ладно, богам видней, куда тебя вывести. И это, — она помолчала, решаясь говорить или нет, но всё же решилась: — с бабой своей разберись, понял?

Ведьма похлопала отца по плечу и, еле переставляя ноги от усталости, поплелась к Агату.

— Горпина, стой! — бросилась я за ней.

Она остановилась. На бегу я доставала из-за пазухи припрятанный золотой.

— Это тебе за работу, — всунула я ей в руки монету.

Она не стала отпираться, попробовала её на зуб, ухмыльнулась и спрятала в сумке.

— Благодарствую, Рута. Чернявый влюблён в тебя. А второй… — ведьма осеклась и замолчала.

— Что второй, Горпина?

Сердце бешено колотилось. Ну же, ведьма, скажи, что скрывает Альгин?

— Он твоя тень, Рута. Вернее, тень от тени. Сам расскажет, когда время придёт. Не торопи его.

— Откуда ты всё знаешь? — только и смогла произнести я.

Неужели люди правы? Неужели она бывшая послушница храма Всепоглощающей Тьмы?

Ведьма горько ухмыльнулась краешками губ.

— В тот год многих изгнали из Сытова. Всех тех, кто не захотел при королевском дворе остаться, — нехотя сказала она. — Молодой и глупый король решил пойти по стопам своего отца… Да ладно, что было, то прахом развеялось. — С горечью выдохнула ведьма. — Лучше домой не ходи.

— Почему?

— Как знаешь, — Горпина словно не слышала меня, — от судьбы рогожкой не накроешься. Бывай, Рута, ещё свидимся.

Горпина медленно взобралась на Агата и шагом пустила коня, уезжая к своей хате. А я стояла и смотрела удаляющейся фигуре вслед.

Дома я обняла на прощание отца и только хотела обнять маму, как она меня резко оттолкнула. Да так, что я чуть не упала, хорошо, что Кхыбра поддержала.

— Это всё из-за тебя!.. — гневно прошипела она. — Если бы ты до полдня не дрыхла, ничего бы этого не произошло!.. И Ерошка был бы цел! Даже подруга твоя полезла яблоки рвать, а ты?!..

— Замолчи, Христя, — тихо сказал батя. — Её вины ни в чём нет.

Но она, казалось, не слышала его.

— Забыла, что это твоя обязанность — яблоки собирать?! В академию она поступила!.. Толку от твоей академии! Кухаркой ты и здесь могла бы стать! Велико достижение — скалкой махать в тёткиной таверне! Или в корчме не намахалась?! Мало было, да?! Думала, что ты, как порядочная, будешь работать у Пелагеи, деньгами нам помогать! А ты?!.. Всю жизнь только о себе и думаешь!.. Тебе плевать на семью!.. Даже косу зажилила!..

— Мама… — по моим щекам потекли слёзы. Сколько можно меня во всём обвинять? — Что ты говоришь?! Опомнись! Вы же не последний кусок хлеба доедаете… А Ерошка… я не виновата в том, что он упал.

— А кто виноват, если не ты?! Ты дрыхла без задних ног, ещё и вместо работы тут же села жрать!

— Христя, замолчи! — заступился батя.

— Да как тебе не стыдно!.. — не выдержала я.

— Ты ещё меня и стыдить будешь?!

— Мама…

— Да какая я тебе мама?! Ведьмовское отродье! — Её лицо перекосилось от злобы. Повернувшись к отцу, она выдала: — Говорила мне мать не выходить за тебя, дурня, замуж! Не послушала! Пожалела! А меня кто жалеть будет, а?! Говорила мама, что локти кусать от досады буду! Вот оно!.. Боком вылезла доброта моя!.. Сыночка, Ерошку, ты, сгубила, тварюка!.. Ты!..

— Прекрати… нет её вины в случившемся… — голос отца был глухой и низкий, словно он из погреба говорил.

Я остолбенела.

— Батя?.. Что… что всё это значит?..

— То и значит! — рыкнула мать. — Прохор, что ты стоишь как в рот воды набрал?! Давай, расскажи своей племяшке кто кому отец и мать?! Чего заткнулся?! Давай, рассказывай! Как на коленях передо мной ползал, как тыкал мне в лицо этой дрянью! — Она показала пальцем в мою сторону. — Спаси малютку, она сиротой осталась! — перекривила она отца. — Чего же ты теперь умолк, а?!

Меня качнуло. Я схватилась за стол.

— Как же я тебя ненавижу! — выплюнула та, которую я всю жизнь называла матерью.

— Христина, замолчи, — каким-то чужим голосом сказал… отец?

— Папа… — горло сдавил спазм. В ушах забу́хали огромные барабаны. Перед глазами всё поплыло. Я сделала шаг, держась за стол, но ноги предательски подкосились, и я упала.

Пришла в себя на улице. Я лежала на коленях Германа, он бережно придерживал мою голову. Рядом на корточках сидела Кхыбра и держала меня за руку. Возле неё стоял бледный Альгин. Из дома вышел отец с кружкой.

— Держи, дочка.

Я села, опершись о плечо Германа. Дрожало всё тело. Зубы клацнули о край глиняной кружки, отвар полился на кофточку. Гера забрал у меня отвар и достал из кармана маленькую знакомую бутылочку — свирельник. Я выдохнула и одним глотком выпила содержимое. Горло обожгло, из глаз полились слёзы. Не столько от ожога, сколько от обиды. Меня всю жизнь воспитывали чужие люди, которых я считала родными. Но… я никогда не смогу этому мужчине сказать «дядя». Он меня вырастил в своей бесконечной любви.

Батя опустился на лавку рядом со мной и заговорил тихим и глухим голосом, и оттого он, голос, казался чужим, словно я его слышала первый раз в жизни.

— Надо было раньше тебе обо всём рассказать. Да только никак не подворачивался нужный момент. Думал, что когда повезу тебя на станцию, смогу рассказать, а оказалось, нет… Прости меня, Рута…

— Кто мои настоящие родители? — Шок прошёл, внутри всё успокоилось.

Отец вздохнул, тяжело давался ему этот разговор.

— Мой брат Егор учился в академии. Он был бы целителем… Там он влюбился в очаровательную девушку. Между ними вспыхнули чувства. Твоя мать, Оуэлла́на — полуэльфийка из древнего рода Солнценосных эльфов. Она вместе с Пелагеей училась на том же факультете, что и твоя бабушка. — Он помедлил. — А теперь на нём учишься и ты. Ты не унаследовала острых эльфийских ушек, но у тебя дар творить волшбу на кухне. Потом задашь вопросы, — увидев моё желание спросить, сказал батя, — дай мне выговориться. Я все эти годы жил надеждой не в таких обстоятельствах рассказать тебе правду. — Он перевёл дыхание. — Егор и Оуэллана поженились. Она уже носила под сердцем тебя и строила планы, что обязательно откроет собственную пекарню. Хлеб у неё был знатный. Король настаивал, чтобы она работала на него, но Оуэллана была слишком свободолюбивой, чтобы подчиняться чьим-либо указам. Кстати, тогда в академии учились платно. Никакого королевского содержания не было. Люди не хотели влезать в кабалу обжорства и безделья молодого Эрика Праздного. Мечтам твоей матери не суждено было сбыться… Она ушла к Аргине сразу же после того, как родила тебя. Она успела дать тебе только имя — Рута. Брат не смог спасти жену — его послали в Алиандевию. Портал сломался… Егор погиб в тот же день, что и Оуэллана. Они оба теперь в Айгронисе… Род полуэльфийки не признал тебя, для них ты грязнокровка. Мама уговорила меня оставить учёбу. Если боги посылают испытание — его нужно пройти. Мне ничего не оставалось, как поклясться Рокнесгер, что выращу и воспитаю тебя как родную дочь… Богиня услышала мою молитву и послала, как мне тогда казалось, добрую девушку. Я познакомился с Христиной. Она была очень бедна и, как мне показалось, сострадательна и милосердна к чужому горю. Каюсь, я действительно стоял перед ней на коленях, умоляя принять тебя как родную… Знал бы я, чем это всё обернётся, закусил бы удила и сам бы воспитал…

— От судьбы рогожкой не накроешься, — повторила я слова Горпины и прижалась к отцу. — Ты сделал всё, чтобы я была счастлива. Ты — мой отец. Ты. Мой. Отец. — Чеканила я слова. Что бы в жизни не произошло — ты для меня самый родной и близкий человек.

— У тебя золотое сердце… дочка, — батя обнял меня. — Посмотри, какие у тебя славные друзья.

Я улыбнулась. Друзья у меня действительно наилучшие.

— Спасибо вам за сына, хлопцы, — утёр слезу отец. — Если бы не вы… не стало бы у меня сегодня Ерошки… Рута, ты на Христину не злись. Она вне себя от горя, вот и несёт чушь. Не думаю, что у неё такая чёрная душа.

Я кивнула. В повисшей тишине послышалось знакомое жужжание крыльев. На руку приземлился клоп.

— Руточка, я уже всё знаю. Бедная моя девочка, — клоп засеменил лапками, взобрался на щёку и, расправив крылья, попытался меня обнять. — Очень вам сочувствую.

Я всхлипнула.

— Но у меня хорошие новости.

Я скосила глаза на Шафрана.

— Твой верный фамильяр договорился с парочкой шершней. Этого мерзавца будут называть Кривой Лавр. Рожу они ему знатно подпортили. Вместо глаз — две щёлки, щурится теперь как крот. И губы как оладьи. Думаю, местные барышни это оценят.

Несколько секунд стояла тишина. Первая прыснула Кхыбра, за ней я. Потом не удержался отец. И через несколько секунд мы все хохотали. Хоть одна хорошая новость за сегодня.

— Может, расскажешь, где твоя коса и почему какого-то Лавра называют теперь Кривым? — тронул меня за плечо Герман.

— Коса моя вот, — я потянулась за сумкой и достала из неё рубашку. Вытащив косу, я отдала её бате. — Продашь. Вам сейчас понадобятся деньги.

Он вздохнул и забрал косу вместе с рубашкой.

— А обрезал её вчера мой несостоявшийся муж. Отомстил за то, что я отказалась за него замуж выходить. И ещё на станции ему в глаз при всех засветила.

— Где этот ублюдок? — У Альгина ходором ходили желваки. (3303c)

— Где его дом? — сжимая плотно губы, спросил Герман.

— Ша! — выставила вперёд ладонь Кхыбра. — С ним вчера разобрались уже. И Шафран сегодня «помог». Хватит. Не нужно обо всякую мразь руки марать. Что вы ему сделаете? Дом сожжёте? Там его родные живут. Он и так стал изгоем. Пусть идёт на все четыре стороны и живёт как хочет. Правильно я говорю, Рута?

— Всё верно, — подтвердила я. — Я ничего не хочу о нём знать.