Глава 5. Таверна «Клич вепря», её работники и посетители

В комнате спала Орсяна, мы, стараясь не шуметь, переоделись и вышли на улицу, где нас ждал отец.

— Я сам вас отвезу к тётке. А то с вашей удачей снова куда-то вляпаетесь.

Мы с Кхыброй хихикнули, но согласились. Сев в повозку, мы наконец-то рассмотрели Сытов. К академии примыкал Магический квартал. Там жили и практиковали маги всех стихий, оракулы, целители и прочие представители этой профессии. Причём тёмные маги жили обособленно, в самом конце квартала. Об этом нам рассказал извозчик, который оказался добрым и словоохотливым дядькой.

— К ним чаще всего бегают за порчами, приворотами, а то и более гнусными делами, — продолжал он. — Там же магические лавки, где продают всё что душе угодно: от амулетов и зелий, до зверушек и прочей магической атрибутики.

— Зверушек? — удивилась Кхыбра. — А что в них особенного?

— Сходите туда, узнаете, — хохотнул мужичок. — Вы ж юные адептки?

— Ага, только поступили, — подтвердила его слова троллиха.

— У-у-у, тогда у вас всё впереди! А факультет какой?

— Кулинарный.

— Ух-ты! Давненько у нас не было магов-кулинаров.

Батя тяжело вздохнул и уставился невидящим взглядом на дорогу.

Улицы Сытова утопали в зелени. Вдоль дорог росли кудрявые липы и клёны, тень от которых защищала от знойного летнего солнца. Мы проезжали Центральную площадь. Здесь высилась сцена, украшенная разноцветными флажками. В самом сердце площади бил красивейший фонтан. Мы с Кхыброй даже привстали, чтобы получше его рассмотреть. А извозчик сбавил бег лошадок, чтобы мы смогли насладиться зрелищем.

— Это маги-стихийщики с главным архитектором столицы соорудили фонтан, — не без гордости сказал дядька. — Горожане любят прогуливаться возле него.

Это было что-то невероятное: в центре прямо в воздухе висел огромный водяной шар, похожий на седой одуванчик, из которого тонкими струями била вода. Вокруг него в самом низу располагались шары поменьше, которые больше походили на кактусы с мощными иглами. «Кактусы» вращались вокруг своей оси то быстро, то медленно. И длина «иголок» была разной. От этого они становились похожими то на цветы, то на водяные шутихи. Вверх, из шапки «одуванчика» била высокая мощная струя воды, поддерживая находился ещё один шар — хрустальный. От тяжести хрусталя вода равномерным гладким потоком струилась вниз, словно накрывая фонтан куполом.

— Там ещё золотые рыбки плавают, а люди бросают монетки и загадывают желания, — продолжал рассказ кучер. — А ночью включают разноцветную магическую подсветку. В последнюю ночь лета из бухты Семи Стихий привозят сирену, которая поёт Прощальную Песнь лету. Жители многих стран приезжают в Сытов, чтобы насладиться её пением.

— Вот бы послушать, — мечтательно сказала я.

— Дык, чего ж не послушаете? Лето пройдёт как один день!

— Ага, целых три месяца. И юноцвет1 ещё не закончился, — угрюмо сказала Кхыбра.

— Да сколько там его осталось? Пять дней, — вступил в разговор отец.

Я покосилась на него и улыбнулась.

— У тебя хоть деньги остались? — продолжил он.

— Да, не волнуйся. Я этому гаду сказала, что у меня только две серебрушки.

Батя усмехнулся в бороду и хитро прищурил глаза.

— А ты у меня оказывается, не настолько простовата, как кажешься?

— В корчме поработаешь и не такому научишься, — парировала я.

Мы проехали мимо строгого трёхэтажного здания, которое делили префектура, магистрат и мэрия. Никакой лепнины, никаких эркеров — одни простые скучные линии. Правда, на углах сидели такие же мрачные и скучные горгульи. Оно и понятно, здесь работают творцы законов, права и порядка. Как сказал кучер, за зданием префектуры — квартал элиты города. Он так и называется — Элитный. Дома́, по словам того же кучера, просто роскошны. У них и ресторация своя имеется. Ого! Я никогда в жизни не была в ресторации. Только в «Модном Сытове» видела картинки этого заведения. Если верить художникам, то там было не то что роскошно, а превосходно. И как только богатеи сидят на таких изящных стульях. Я же барышня с чувством юмора! Вот и представила, как тонкие ажурные ножки расползутся как паучьи лапки. Случись такое, разговоров бы на неделю хватило. Как вельможа поломал элитную мебель. Эта мысль меня даже развеселила.

На противоположной стороне от префектуры располагался Ремесленный квартал, где жили труженики и мастера своего дела. Там можно было заказать кованые решётки на окна или ворота, купить гончарные и соломенные изделия. Скорняжные и швейные артели, мастера-стеклодувы и сапожники. Но самое главное — там продавалась всевозможная кухонная утварь. Нет, я, конечно же, люблю драгоценности. И никогда бы не отказалась от шикарных серёжек из «Лу-Акарии», но практичность убивает во мне чувство прекрасного. Если измерять серёжки количеством сковородок, кастрюль и иной кухонной посуды, то на эти деньги можно не только скупить весь ассортимент, но и открыть крохотную харчевню. Но, как сказала моя бывшая подруга Тайка: «Негоже прекрасное измерять примитивным». Возможно, она права.

Слева от Ремесленного квартала — Купеческий. Чего там только не было! Помимо практичных домов с лавками на первом этаже и комнатами на втором, там был крытый рынок, где в любую погоду торговали самым разнообразным товаром. Здесь можно было купить и заморские ткани, и диковинные вещи, и разноцветный бисер для вышивки. А главное, здесь был целый ряд эльфийского чуда! По-другому их товары назвать нельзя. Как только мы с Кхыброй заработаем деньжат, обязательно туда сходим. Может, удастся выторговать у них чудесную юбку, расшитую бабочками. При ходьбе, бабочки словно оживали и порхали по юбке вверх-вниз, как будто она была лугом, а не отрезом ткани. В прошлом году я её так и не выпросила у родителей. Мама сказала, что платить за шмотку двести серебрушек, которая потом будет лежать в шкафу и кормить моль, выше её понимания. Аргументы были железными:

— Вот куда ты её носить собираешься, в корчму? Там она быстро вся жирными пятнами покроется, и ты её выбросишь. Поэтому мы тебе купим чёрную, шерстяную. И тёплые панталоны с начёсом на зиму.

Я готова была сквозь землю провалиться от озвученного мамой — рядом стоял красивейший эльф и улыбался услышанному. Сколько я ни приводила аргументов: что работаю за двоих, готовлю обед и перемываю всю посуду тогда, когда весь дом уже спит — ничего не действовало. Мама оставалась непоколебима. Она с лёгкостью всё отметала:

— У Коры трое детей, Лютка ждёт двойню и Витка беременна. Им нужно помочь. У Ерошки сапоги прохудились, нужны новые.

Когда я заикнулась о том, что у сестёр есть мужья, которые должны их содержать, то мама цыкнула:

— Много ты понимаешь!

И Маруна меня дёрнула сказать:

— Но ведь твоя мама и грошиком не помогла, когда ты родила Витку! Почему я, ишача, не могу купить то, что хочу?!

И получила пощёчину. И проревела весь вечер и всю ночь у себя в комнате.

Бабушка Кора, в честь которой назвали мою младшую сестру, была скупердяйкой. Она ни копейки не дала маме, когда у неё родилась Витка. У нас тогда все деньги уходили на корчму. Бабушка Аконита с папой работали и днём, и ночью. Мама следила только за домом, иногда прикрикивая на меня, чтобы я нянчила Витку, в мои-то шесть лет! Папа с бабушкой и строили, и обустраивали, и товары закупали, и рекламу заказывали в глоскской газете, и работников нанимали. Я ими тогда любовалась: бабуля у меня была мировецкая. Как же мне её не хватает! Надо будет на досуге её тетрадь изучить, а то за работой всё некогда. На дешёвые романчики времени хватало, а вот только брала в руки тетрадь, глаза слипались, и я засыпала сном младенца.

Повозка свернула, и мы проехали мимо Лирического квартала. Там жили как раз представители всех видов искусства: поэты, музыканты, художники, писатели, скульпторы, актёры и певцы. Дома у них были весёлые — одни с башенками, другие со смешными скульптурами или химерами на фасаде, третьи приземистые, но с расписными ставнями и эркерами. Все пёстрые, как пряничные домики.

Наконец мы приехали к тёткиной таверне. Возле неё стояло несколько завсегдатаев — орк, гордо выпятивший челюсть, и парочка гномов, деловито засунувшая большие пальцы под широкие кожаные пояса. У меня глаз намётан, и я запросто определяю, кто путник, а кто нет. Завсегдатаев хозяева таврены любят и привечают. Частенько наливают за счёт заведения. А как же! Они доход приносят. У них лучший стол и лучшее обслуживание.

Папа рассчитался с извозчиком, и мы с Кхыброй, подобрав юбки, двинулись к таверне. Тётка встретила нас с улыбкой на лице. Они расцеловались с отцом.

— Ну, что, Проша! Если бы не твоя бедовая девка, ты бы до медовара2 не приехал?

— Паша! А ты похорошела!

— Похорошеешь тут с твоей егозой! Вчера чуть совсем не поседела!

— Молодая ещё, чтоб седеть — сказал отец, подмигивая мне. Затем повернулся к тётке: — Приехал бы! Куда б я делся? Разве её одну можно оставлять?

— А корчма сейчас на ком?

— На Петрухе Бобрике.

— Вымахал небось? Сколько ему?

— Что есть, то есть, вымахал. Потолок скоро макушкой цеплять будет. Двадцать три на днях стукнуло.

— Так чего ты малую за него не сосватал?

— Тёть Паш, это моя подруга, Кхыбра, — вклинилась я в разговор, чтобы сменить тему. Что-что, а о своём сорвавшемся замужестве думать хотелось меньше всего. Казалось, что всё это было так давно, а прошло всего-то полтора дня!

— Здравствуйте, — поздоровалась троллиха и улыбнулась.

— Очень приятно. Можешь называть меня тётей Пашей. Идите-ка, девочки, на задний двор, там корзина картошки стоит. Почистить и сварить. Свиньям в одной кастрюле, людям — в другой.

— Толчёнку? — уточнила я.

— Нет, кусочками. Часть в суп пойдёт, а часть со шкварками сделаем. Ну, чего ухи развесили? Вперёд! И чтобы через час картошка была почищена. Ножи возьмёте на кухне. Рута, где кухня, помнишь?

— Ага.

Папа и тётя проводили нас напряжёнными взглядами.

— Ты ничего не рассказывала о свадьбе, — сказала Кхыбра. — Ты из-под венца сбежала?

— Нет, — покачала я головой, открывая дверь таверны. — Будем чистить картошку, расскажу.

В таверне сидело всего несколько человек занятые пивом и едой. На нас поднялись несколько пар мутноватых глаз и тут же, потеряв всяческий интерес, опустились к своим мискам и кружкам. Мы прошли на кухню. В котлах булькала вода. Из одного вкусно пахло куриным бульоном, а из второго тянуло перловкой. Я скривилась — с детства не люблю эту кашу.

Когда мы только открыли корчму и затянули пояса, то три месяца, до самого снеготала3 ели перловку: или на молоке, если с утра, или со шкварками, если в обед или ужин. Перебирать не приходилось, поэтому я стойко терпела пытки ненавистной кашей. Когда после очередного ужина я выбежала во двор, выворачивая желудок наизнанку, то бабушка сказала, что больше этой каши в моей жизни не будет. И пока она была жива, никто в доме её не ел.

Бабуля всего на полдня слетала куда-то и вернулась с заплечной корзиной гречки, пшена и кукурузной крупы. Ещё там оказались два куска окорока и мука. Это было для нас. В дилижансе стояло ещё пять корзин и пять мешков продуктов и круп, которые голова забрал, чтобы разделить между горожанами.

Спросите, почему огородины не было? — саранча всё сожрала. Маги не успели и пальцами щёлкнуть, как все поля и сады Курчавого и его окрестностей почернели. Это уже когда она поднялась тучей ввысь, маги её уничтожили. а восстановить не получилось. Да и кто будет выделять мага-природника, — так называли магов земли, — чтобы он восстанавливал растения? Во-первых, энергозатратно, а во-вторых, подобные услуги слишком дорого стоят. Дешевле купить новые саженцы. Соседний Глоск помог только перловкой, как оказалось и их поля саранча частично уничтожила. Бабушка разделила и нашу часть, и раздала, как она сказала — излишек — соседям. Мать не хотела делиться, говорила, что голова всё разделит, им и так перепадёт, а в семье у нас дети малые. Но бабушка Нита сказала, что плохо трескать за обе щёки, когда у соседей шаром покати. Она, не спрашивая маму, делилась молоком: не только в нашей семье были дети.

Многие курчавцы скотину порезали и продали, а мы корову оставили. Из-за саранчи мяса в тот год было в избытке. Кормить животину нечем, вот и ушла она практически вся под нож. За ней ушла и домашняя птица. Утки даже жира нагулять не успели. Боялись, что кормить их будет нечем. Что тушёнкой закрыли, что грифонам завялили и запасли, а большую часть продали. Да и держали в основном по одной-две корове, чуть больше свиней да овец с козами. Наша коровёнка осталась чуть ли не единственной на всё Курчавое. И то, только из-за того, что сарай был большой и сено прошлогоднее осталось. Вроде бы курчавцы были и с деньгами, а цены на крупы и овощи с фруктами в столице и соседних городах взметнулись до небес. Вот и выживали как могли.

Зима в тот год выдалась настолько морозная и снежная, что грифон-дилижанс не работал. Сарай с грифонами утепляли все мужики. Кому нужны больные звероптицы? Да и вылечить их не было возможности. Горпина между людьми разрывалась: то дитё заболеет, то старик, то кормилец… Да и лечить грифонов вряд ли она умеет. Это не коню треснувшее копыто вылечить и не корову заговорить на хороший удой. Строить портал до нашего города — затратно. Поэтому грифонам, в отличие от курчавцев, на рацион грех было жаловаться. А покупку новых Курчавое не потянуло бы. Строить портал в наш город почему-то никто из столичных магов не захотел. А покупку новых грифонов Курчавое не потянуло бы.

Никто не думал, что в начале выстужанца4 выпадет первый снег, а через пару дней с Зорекрылых гор прилетит такая пурга, что заметёт дома по самые крыши. Я не знаю, что пообещала бабушка магу-погонщику, но он согласился слетать с ней куда-то. Она так и не сказала, где была. Боги смилостивились, и погода в тот день стояла ясная, и не было обжигающего мороза. Словно Акридена уговорила Ирдо́нгу5, чтобы тот ослабил мороз.

Я многое переосмыслила тогда и приняла твёрдое решение — взять пример с бабушки Акониты: никогда не опускать рук, доводить начатое дело до конца, даже если трудно и, кажется, что силы на исходе нужно верить в себя, идти вперёд и помогать другим. Она столько раз подбадривала батю. И он шёл за ней. Верил и слушал её. И в итоге у нас всё получилось. А ещё, я никогда не хотела бы быть похожей на маму. Нет, внешне она у меня довольно симпатичная женщина, а вот характер… Ни разу за всю зиму она доброго слова бате не сказала, только и жужжала про убытки, да пилила, что мне всегда из отцовской тарелки перепадал лишний кусочек мяса или ложка шкварок.

— Хватит кормить, её потом ни за кого не сосватаешь! Того и гляди по весне гардероб менять будет нужно.

— Будет нужно, сменит! — сказал батя и маманя не посмела перечить, только надулась как мышь на крупу.

В корчме дела шли тоже не очень. Спасли три бочонка шкварок, залитые смальцем, да грибы. Мы с бабушкой и Ерошкой вдоволь их насобирали. Бабушку лес любил, мы никогда с пустыми корзинами не возвращались. И она всегда брала с собой гостинец: и соли на пне оставит, и ячмень в большую кормушку насыплет. Кормушку эту Ерошка сам сделал из берёзовых веток и лыка, и гордился невероятно.

Правда, посетителей в корчме в ту зиму немного было. И откуда им взяться, если нас как от мира отрезало. Король самолично отправил магоптица со словами: «Сочувствую вам, курчавцы, но ничем помочь не могу. В бюджет не заложены катаклизмы. Ваш город всегда считался климатически стабильным. Маги, отвечающие за погодные условия вашего региона, будут строго наказаны. Держитесь, мои верноподданные, ваш король с вами!» Я посчитала издевательством подобную речь Эрика Второго. Как так можно? Ведь целый город может вымереть! Бабушка лишь горько улыбнулась на мою вспышку гнева, но не проронила ни слова.

Когда я рассказала Кхыбре о своей несостоявшейся свадьбе, она разнервничалась и чуть не порезала палец.

— Не надо так бурно реагировать. Пусть себе остаётся со своей Тайкой. Ведь она спит и видит его своим мужем.

— Ты благородная, — вздохнула Кхыбра. — Если бы мой брат или отец узнали о таком позоре, то попросту бы убили его.

Я уставилась на неё.

— Как?

— Вот так. У троллей всё просто: предал — умри.

Я таращилась на троллиху, словно видела её первый раз в жизни. Интересно, если бы Ерошка был старше меня, и узнал, что мы с Лавром предавались любовным утехам на сеновале, он бы тоже убил несостоявшегося жениха? Я прыснула со смеху. Убить не убил бы, а вот физиономию бы раскрасил похлеще чем я!

— Что я смешного сказала? — обиделась подруга.

— Не обращай внимания, это я представила своего брата на месте твоего.

— Он бы что, расцеловал бы его за то, что тот тебя предал?

— Нет, что ты! Во-первых, Ерошке всего-то десять лет, а во-вторых…

Мне не дали договорить: на крыльцо заднего двора вышел тучный кухарь. Если бы меня с Кхыброй соединить и ещё взять довеском Орсяну и воспроизвести это в пятерном объёме, то как раз получился бы этот колоритный персонаж. Он потянулся до хруста костей и глянул на нас из-под большого пышного колпака, надетого на самую макушку, выставив напоказ часть головы с жиденькими светлыми волосами. Нос-пуговка, пухлые красные щёки как у запасливого хомяка и постоянно шныряющие по сторонам глазки, словно выискивающие: что бы украсть? Я глянула на его руки — совсем не кухарские. Холёные пальцы больше похожие на гномьи колбаски. Ни порезов на них, ни пятен от морковки или бураков. У нашего кухаря три фартука, которые ежедневно стираются, потому что к концу дня на них живого места нет — все в пятнах. Там подливка капнула, там бульон, а здесь масло. Когда много готовишь, то не обращаешь внимания на рабочую одежду. А этот словно с картинки сошёл. Сразу видно — тунеядец.

— Ну, долго ещё возиться будете? — хмуро спросил он скрипучим и противным голосом.

— Чуть-чуть осталось, — шмыгнула носом Кхыбра.

— У тебя насморк?

— С чего бы это? — троллиха выкатила на него и так немаленькие глаза.

— А чего носом шмыгаешь?

— Уже и шмыгнуть нельзя!

— Лук будешь чистить, тогда и нашмыгаешься, — ухмыльнулся он и хохотнул. — А этот ваш ректор правильно сделал, что вас сюда прислал! Рук не хватает, а хозяйка жмётся нанять для меня ещё одного помощника.

Я хотела съязвить, что видимо помощник и вкалывает за него, но промолчала. Хоть здесь нужно первый день продержаться без скандалов. Смогу ли? — посмотрим. Кухарь сплюнул и ушёл на кухню. Мы энергичнее заработали ножами. Чистки спиралями и лепестками слетали в мусорную корзину. Наконец-то с картошкой покончено. Я пошла на кухню — не самим же нам тащить огромную кастрюлю очищенной картошки!

Как и предполагала, кухарь стоял у котла и снимал пробу, в то время как расторопный парнишка, шинковал капусту и помешивал кашу. Толстяк плямкал и причмокивал, держа над своим необъятным животом большую салфетку. Теперь понятно почему он такой чистенький! Только как ему удаётся ничего не задеть такими габаритами? Ответ пришёл сам собой: при беглом осмотре кухни я увидела в дальнем углу стул, накрытый пледом. А рядом столик с кружкой и тарелкой. На тарелке лежало и парило жаркое. Похоже, что этот тунеядец собирался обедать. Кухарка принесла плетёнку с ломтями свежего белого хлеба и поставила рядом с тарелкой. Понятно! Значит, этот дармоед весь день там сидит. Ладно, придумаю что-нибудь. Шеф-кухарь неодобрительно взглянул на меня, заподозрив что-то неладное. Он причмокнул пару раз, промокнул салфеткой пухлые губы и уставился на мою грудь, как баран на новые ворота. Знаю я эти масляные взгляды. На всякий случай, я опустила руку на скалку.

— Эй! Мы почистили картошку. Забирайте, — обратилась я к нему.

Тот лениво зевнул и сказал:

— Вы обе — дебелые девки, прита́щите сами.

От возмущения я чуть не стукнула его скалкой. Но он лишь прикрикнул:

— Чего таращишься?! Тащите, время идёт! Или вы думаете, что люди вам спасибо скажут, что столько чухались? — Затем повернулся к кухарчуку и вызверился: — Сколько можно повторять?! Солить нужно в конце, а не вначале! Олух! — и он отвесил парню оплеуху. Тот лишь скрипнул зубами от гнева, но ничего не ответил.

— Я девушка, а не грузчик! — переключила я дармоеда на себя. — Вы больше меня в пять раз! И к тому же — мужчина.

— Молчать! Я шеф-кухарь! И здесь все подчиняются мне! Сказал, принести, значит — несите! И не спорь!

Я глянула на его фартук, который еле сходился на пояснице, и мысленно послала этого шефа в Марсулу! Хорошо, притащить, значит, притащить. Мы приволокли кастрюлю с картошкой, расплёскивая по ходу воду, и не успели выйти, как ухмыляющийся шеф сказал, кивая головой в сторону двери в кладовку:

— Лук почистить. И побыстрей!

Мы глянули на корзину лука и сопя потащили на улицу. В дверях мы снова услышали его голос:

— И свиньям лушпайки поставьте варить. Добавите потом немного крупы. Крупа в сарае, в мешке. Мешок стоит под полками. Найдёте. И свет долго не жгите, а то никаких свеч на вас не напасёшься.

— Мы на ощупь определим, — не удержалась от порции яда Кхыбра.

— Зачем нам свечи жечь? Мы лучше магический светильник возьмём. Думаю, что тётя Паша будет не против.

— Она для тебя госпожа Пелагея! — рявкнул тот.

«Ладно, — про себя усмехнулась я. Меньше знаешь — слаще спишь».

— Конечно, госпожа Пелагея, — вместо меня ответила Кхыбра.

— Котёл на улице. После — вымыть и вычистить.

Я покрепче сжала скалку, а Кхыбра легонько толкнула меня в плечо, я глянула на неё: она покачала головой — не надо. Ладно, переживу.

Во дворе мы устроили совет: ябедничать тётке — нехорошо. Да и она может не поверить нам. По толстопузу видно, что он умеет пускать пыль в глаза. Значит, нужно искать другие варианты.

— Давай с ребятами вечером поговорим, — предложила Кхыбра. — Может, что-то вместе придумаем.

— Давай, — согласилась я. — Только боюсь, что до вечера или я сдохну, или он.

— Не бери дурного в голову.

А не простая барышня моя троллиха! Ох, не простая!

— Кхыбра, скажи, а где ты этому научилась? У вас тоже корчма?

— Харчевня, — нахмурилась подруга. — А там кого только не было. У нас город-то портовый. А моряки и купцы — те ещё пройдохи. Да и разбойников всяких хватало. Тех я боялась больше всего. И если появлялись, то их обслуживал брат. Я работала на кухне.

— Боялась, что украдут?

— Могли бы на Блуждающие острова увезти, а там… Некоторых женщин и девушек так увезли. Кто знает, как сложилась их судьба?

— Поэтому брат отправил тебя в столицу?

— Мама, — смутилась Кхыбра. — Она сказала, что мне не место в портовой харчевне. Я должна была поступить на курсы кухарей. Но ради интереса пришла в академию. И вот, — она улыбнулась, — мы теперь студентки.

— Да уж, — прыснула я со смеху, вспоминая вчерашнее приключение в столовой. — Чуть вчера свою судьбу не устроили!

Мы хохотали на весь двор так, что облезлый серый кот выгнулся дугой и зашипел, убегая от нас. Мы быстро нашли котёл, который видимо сроду никто не мыл — воняло от него так, что тошнота тут же подкатила к горлу. Жирный, липкий, грязный, вонючий. Разве можно в нём что-то варить?

— Что будем делать? — спросила троллиха. — В таком котле варить нельзя, — озвучила она мои мысли.

— Я пойду поищу тётку, потому как от этого обжоры мы ничего не добьёмся. Кстати, нам тоже не мешало перекусить. На миску похлёбки мы уже заработали.

— Я бы сейчас куриного супчика с лапшой съела бы! — мечтательно закрыла глаза Кхыбра.

— Будет нам супчик, — твёрдо пообещала я.

Я решила обойти таверну со стороны сарая, чтобы лишний раз не показываться на глаза кухаря. А когда проходила мимо коновязи, то услышала приглушённые голоса. Замедлив шаг, я приостановилась и затаила дыхание. Разговаривали двое мужчин.

— Из-за твоей безалаберности вчера всё сорвалось! — отчитывал кого-то грубый мужской голос.

— Откуда я знал, что меня какая-то девка приложит скалкой по башке? — возмутился второй.

Этот голос я запомнила на всю жизнь. Красавчик, собственной персоной! Очухался значит.

— Где сейчас Зурмс?

— Да где ему быть? В склепе. Ему вчера тоже досталось. Мне пришлось с гудящей головой бегать по городу и ловить бродячих собак, чтобы тот не сконал.

— Ничего доверить нельзя!

— Так откуда я мог знать, что так получится?! — вскипел бандит. И уже тише продолжил: — Я его специально в трущобы увёл. Ну, если и загрыз бы кого-то, не страшно. Там всякий сброд живёт.

— Завести завёл, а сам по бабам? Колись, Красавчик, небось в притон бегал?

— Да по каким бабам с раскалывающейся башкой?! Я отлежался в таверне. Мне хозяйка комнату бесплатно дала.

— Типа, ущерб компенсировала? — хохотнул грубоватый голос. — Сама под бок легла или племяшку свою подсунула, чтобы утешила тебя, горемычного, после того как приложила? — и он загоготал во всё горло своей сальной шуточке. Ладно, запомню. Список нарывающихся на мою скалку пополнился ещё одним персонажем. Вот только бы в лицо его увидеть.

Я на цыпочках стала пробираться к углу таверны, чтобы осторожно подсмотреть, кто это там такой остроумный. И надо же мне было толкнуть ногой пустую миску, которую кто-то из посетителей оставил за углом. Видно, этот кто-то подкормил тёткину собаку, которая весь день пряталась от жары в кустах сирени и дрыхла. Каша рассыпалась, миска грюкнула. Бандиты встрепенулись.

— Пойди, узнай, кто там, — сказал «шутник».

Я не успела сделать шаг назад, как нос к носу столкнулась с Красавчиком, выныривающим из-за угла. Надо же, как я угадала его кличку!

— Попалась, племяшка?!

— Слышь ты, дяденька, я сейчас повторю вчерашнее, только в этот раз приложу сковородкой, — огрызнулась я.

— Ого! Так это была ты?!

— Я. Так как насчёт сковородки?!

— Вот только хамить не надо!

— С ворами и хамами нужно говорить на их языке. Другого они не понимают.

— А ты попробуй!

Я прищурила глаза.

— Красавчик, или как там тебя? Ты что ко мне клинья подбиваешь?

Вор рассмеялся и согнулся в три погибели.

— Ой, не могу! Девка, да ты себя в зеркало видела?

От негодования у меня задрожали губы, я схватилась за скалку, но ударить не успела. Сзади её перехватила крепкая мужская рука.

— Будешь дочку обижать, выбью зубы, — спокойным тоном сказал батя. Он не дал грохнуть по башке этого прощелыгу. — И вообще, парень, держись от неё подальше. Рука у дочурки тяжёлая, как бы в дом блаженных тебя после пары ударов не забрали.

Красавчик выпрямился, зло сверкнул глазами в мою сторону:

— Так это ваша дочка?

— Угу, — ответил отец, становясь рядом со мной.

— Воспитывать надо получше. Я к ней с уважением, а она…

— У меня не может быть ничего общего с вором! И твоё уважение мне не нужно! — перебила его я.

— Парень, иди куда шёл.

Красавчик накинул на голову капюшон и натянул его пониже, так, чтобы не было видно лица. Ловким движением рук он отвязал коня и легко забрался в седло.

— Мы ещё встретимся! — пообещал на прощание вор и пришпорил коня.

Второй бандит, видимо скрылся, как только услышал батин голос.

— Рута, в последний раз предлагаю вернуться домой.

— Пап, у меня появилась настоящая подруга. А самое главное — я хочу учиться. Скажи, почему ты против?

— Я не хочу каждый вечер засыпать с мыслью, что с тобой может случиться что-то дурное.

— Давай я тебе каждый вечер буду магоптица отправлять. И он тебе моим голосом расскажет, что с твоей бедовой дочкой всё в порядке. Она работает и учится.

Батя обнял меня и крепко прижал к себе.

— Рута, Сытов — не Курчавое. Попридержи язык. Не нужно огрызаться на всех и вся. Ты толком никого не знаешь, а лезешь в бутылку. Твоя скалка против ножа или меча — ничто. Один удар клинка и она разлетится в щепки. А нож прилетит ещё быстрее. Я уже молчу о стрелах.

— Значит, попрошу друзей, чтобы укрепили её магией.

— Каких друзей? Где ты их возьмёшь?

— Пап, у меня уже есть друзья. Надеюсь, что есть. Не переживай, я не пропаду. Честное слово, я сегодня же накуплю птиц и буду каждый вечер тебе их присылать!

Отец тяжело вздохнул и поцеловал меня в макушку. Я обхватила его руками.

— Ты только маме ничего не рассказывай, ладно? Не хочу, чтобы она волновалась.

— Не скажу.

Мы попрощались, и батя уехал на станцию грифон-дилижанса. А я пошла искать тётю. Она была на втором этаже в своей комнате, который служил ей и кабинетом. Она записывала что-то в бухгалтерскую книгу.

— Тёть Паш, а чем можно котёл соскоблить и помыть? А главное, где?

— Не поняла, на кухне что, грязные котлы? — её голос был настороженным.

— Нет, для свиней.

— А что он грязный?

— Да как тебе сказать… Похоже, что со снеготала его никто не мыл.

— Понятно, — тётка Пелагея закрыла книгу и подпёрла рукой голову, облокотясь об стол. — Как же я устала…

Я подошла к ней и обняла. Из кофточки показался медальон. Клянусь Аргиной, он сверкнул, словно на него попал луч солнца. Тётка испуганно глянула на меня.

— Зачем ты его надела?

— Мне его отдала бабушка. Я не снимаю его никогда. Скажи, с этим медальоном что-то связано?

Тётка только кивнула.

— Что именно?

— Я поклялась, что сохраню эту тайну. И не могу нарушить клятву.

— Ладно. Кто тогда может хоть что-то вразумительное мне рассказать об этом медальоне?

Тётка Пелагея задумалась, словно взвешивала: говорить или нет. И всё же решилась.

— Тебе нужно найти одного эльфа.

Я криво усмехнулась.

— Скажи ещё, что его зовут Скрираниэль.

— Как? — она встала из-за стола, отодвинув меня, как будто я была стулом. — Он тебя нашёл? Сам?

Наверное, мой говорящий взгляд ответил на её вопрос.

— Никто меня не искал. Мы в одном дилижансе ехали из Курчавого.

Тётка видимо что-то пыталась сопоставить в уме, потому что, сжав губы, молчала.

— То есть, ты хочешь сказать, что вчера вы уезжали вместе, так?

— Да.

— Значит, он тебя сам нашёл, — тётка выдохнула. — Рута, это важно: что он сказал?

Я пожала плечами, вспоминая вчерашний разговор.

— Он сунул мне визитку и сказал, что будет знать, где меня искать. Я же ответила, что буду жить и работать у тебя. Откуда я могла знать, что поступлю в академию?

Тётка улыбнулась, подошла ко мне, порывисто обняла и сказала:

— Вот и славно! Пойдём, я покажу тебе где лежат скребки и сено. А котёл помоете в ручье. За кухонным сараем, если ты помнишь, течёт Горький ручей, где мы моем и скоблим котлы.

— И ты тоже? — удивилась я.

— А что тебя удивляет? Работники ведь тоже люди. Они и болеют, и в семье может что-то приключиться. Тогда я работаю вместо них, если новых нет возможности нанять. И огород сажу, и поливаю грядки, и сорняки выпалываю, и на зиму заготовки делаю. Да и за скотиной смотрю. Моя Чара не дастся другим рукам доиться. А молока даёт много. Поэтому, сдоить её два раза в день — это моя обязанность. Девчушку вчера видела?

— Ага.

— Моя помощница. Правда здоровье у неё слабенькое, но помогает. Очень старается. Вся птица и козы на ней. Плюс в зале обслуживает посетителей. Думаю, что вы с ней подружитесь.

Я смотрела и не понимала: тётка с помощницей и прочими работниками весь день как белки в колесе крутятся, парнишка-кухарчук — стряпает, а этот боров жрёт, спит и в чистеньком ходит?

— Тёть Паш, а кто у тебя шеф-кухарь?

— Познакомились? Правда, он славный? Приехал из Тинозёрова. Мастер на все руки!

— Да, — рассеянно поддержала её я, — мастер…

— Готовит прекрасно и процесс организовал. Умница!

«Конечно! Процесс своего пищеварения и послеобеденного сна. Вот в чём преуспел этот прохвост», — подумала я. Ничего, и на него найдём управу!»