Глава 14

— Скалкина! Помогите мне.

Руки у замдекана Красновой заняты папками, по виду явно тяжелыми. Она еще умудряется каким-то непостижимым образом удерживать на боку портфель.

— Конечно, Александра Александровна. — Отбираю у нее две верхние папки. И правда, будто кирпичей туда положили.

Она улыбается из-под толстых очков. Вообще, Краснову мы за глаза иначе как Сан Санычем не называем, больно уж на мужика похожа, но лучше с ней, чем с деканом Заварским. Каждый раз, когда в деканат захожу и вижу его там, помыться тянет от его взглядов.

— Нам в ректорат, Скалкина, вот сюда, на второй этаж. За мной.

— Э-э-э… У меня пара через пять минут начинается, — еле слышно говорю, понимая, что Краснова меня точно не отпустит. — А нам сегодня первую пару Синяева поставили, а вы же знаете, он не пускает опоздавших.

— Не волнуйтесь, пустит. Идемте.

Ну раз идемте, так идемте. Не сказать чтобы я рвалась сильно на логику, но если есть законная возможность прогулять, то почему бы и нет.

— Вот сюда.

Она открывает дверь, а я впервые оказываюсь в самом главном кабинете нашего университета. Ладно, почти в самом главном. Дверь ректора виднеется далеко справа, вот и секретарши его сидят. А мы с Красновой быстро сгружаем свои папки на чей-то стол. Тут очень много людей, вообще кабинет большой такой. Даже не думала, что окажусь здесь когда-нибудь.

— Так, Олегу Владимировичу я напишу про вас, — говорит Краснова уже практически у порога. — А вы помогите Светлане Валерьевне разобрать все.

Чего? Недоуменно перевожу взгляд на Светлану Валерьевну, и сразу все становится ясно. Ей уже лет за сто перевалило, наверное. Да она ручку в руках еле держит.

Зато разговаривает так громко, что я невольно отпрянула от старушки, когда она стала указывать, куда что расставлять. Ладно, у Синяева на логике сейчас не легче. Я из всего, что он несет, только круги Эйлера и понимаю. О том, как зимой буду сдавать экзамен, даже думать не хочу.

Где-то за спиной громко хлопает дверь, но я не оборачиваюсь, пытаюсь засунуть тяжелую папку на самый верх шкафа.

— Скалкина?

Папка с грохотом летит вниз, я не сразу понимаю, что за визг раздается рядом со мной.

— Вот черт! — ругаюсь невольно, что бывает только в случае крайнего потрясения. Вот как сейчас.

Смотрю на разлетевшиеся по полу листки бумаги, испещренные мелким текстом, на некоторых стоят штампы от печати. И старушка рядом. А бойкая оказалась старушка-то! Практически лежит на руках у Холодова. А он ее… успокаивает. Ушам своим не верю! Не представляла, что он может говорить так мягко, даже нежно. Да он даже когда со мной заигрывал тогда в машине, так не вел себя. Скажу кому — не поверят. Это же английский гад, «чистильщик», Холодов, наконец!

— Что же вы такая неловкая, Скалкина? — с упреком спрашивает англичанин.

Смотрит на меня укоризненно, а в глазах, вот клянусь, черти в глазах танцуют. Да еще и улыбнулся, как Чеширский Кот. Бабке-то что, она чуть не расплавилась у него на руках. Да ей в прах пора рассыпаться, а все туда же! Медом он, что ли, намазан?! Вон Иваненко его ненавидеть должна, бояться, за километр обходить, а что? Переспать с ним мечтает!

— Тамара! Скалкина! Вы оглохли? — Смотрю на него и только сейчас понимаю, что Холодов уже усадил бабульку за стол, а сам собирает разлетевшуюся бумагу. — Помогайте, не стойте столбом!

Вот гад! Сам он столб. Да я сама бы эту папку уложила, нет, надо было ему тут появиться. Точно как черт из табакерки все время выскакивает. Не удивлюсь, если однажды увижу его в общаге. Да не просто в общаге, а в нашей комнате.

— Скалкина, вы что покраснели? Неудобно ползать по полу? Вы что вообще в ректорате забыли?

— Замдекана попросила помочь папки донести. Вот я…

— У вас разве нет сейчас занятий?

Какой-то ненатуральный разговор с ним получается. Искусственный. Вот не знаю, что не так, но что-то не так!

— Есть. Логика. Но Александра Александровна велела тут помочь.

Вроде все собрали. Бабулька только взглядом недовольным проводила нас, когда Холодов быстро и, как мне кажется, не очень аккуратно засунул бумаги в папку, а потом схватил меня под локоть и быстро потащил к выходу.

— Всего доброго, Светлана Валерьевна.

Прикидываю в уме, сколько времени мне нужно, чтобы дойти до корпуса, где сейчас Сеняев распинает наших. Вообще уже минут двадцать как прошло, потом еще пять — семь на дорогу…

— А ну давай в мой кабинет. Живо! Ты чуть бабке на голову эту папку не грохнула. Чуть левее, и был бы у нас труп. Тебе оно надо?!

Он злой, очень злой, продолжает быстро идти по коридору, я еле поспеваю за ним. Вот, вот что показалось мне странным, ненастоящим там, в ректорате!

— Почему вы мне все время тыкаете, Ярослав Денисович? — вдруг возмущаюсь я. Он так удивлен, что невольно замедляет шаг. — В ректорате первый раз, наверное, ко мне на «вы» обратились, я даже не поняла сразу, в чем дело. Но ведь всем остальным студентам вы не тыкаете, так почему мне можно?

Он точно не ожидал от меня такой тирады, и я понимаю, по глазам вижу, что не понравились ему мои слова. Вот совсем!

— Скалкина, ты наглеешь с каждым днем. Помнится, когда я тебя от мифического маньяка спасал, ты была более покладистой. И когда тебя поймал на списывании с двумя студентками, ты обещала мне что угодно сделать, лишь бы с курса не вылететь. Кстати, об обещании… Заходи!

Он открывает перед моим носом дверь, оказывается, мы уже дошли до его кабинета. Я отчетливо понимаю, что пара у Синяева не так уж плоха и, пожалуй, я не прочь сейчас там оказаться.

— Садись!

Холодов указывает мне на стул, а сам усаживается… ну конечно, на стол. У нас много, очень много молодых преподавателей, некоторые дисциплины на младших курсах иногда даже аспиранты ведут, но Холодов… Это нечто! Я не знаю, как ему пришло в голову преподавать. Нет, предмет он знает идеально, у нас разные преподы по английскому были, но никто из них не владел языком так, как Ярослав. Он столько всего знает… У нас очень хороший университет, лучший во всей области, но Холодов все равно выделяется на фоне других. И не только знаниями. Он же… я не знаю, ну очень раскованный. Явно делает что хочет, ничего не боится, как будто знает, что ему ничего не будет. Тут невольно вспомнились слова Маринки про то, что девочки с филологического его подставить хотят. Хоть как-то усмирить гада.

— Ну что, Тамара, продолжим исповедоваться? — Мы одни в его кабинете, он сидит очень близко, настолько, что я чувствую запах его парфюма. Терпкий такой и явно очень дорогой. — Рассказывай давай про Заварского.

— Чего?! — Я ожидала, что он опять с тестом приставать начнет, ну или скажет что про вчерашнюю пару, например как мы все друг друга поливали, а он вдруг деканом заинтересовался. С чего бы это?

— В машине, когда ты мой кофе хряпнула и тебя понесло, ты говорила, что он приставал к тебе и к этой еще… Иваненко, кажется. Все верно?

Ничего себе! Он помнит всю чушь, что я тогда вывалила из себя. Всегда будет помнить, какой я была идиоткой.

Молчу. Не представляю, что сказать. Стыдно-то как.

— Тамара! Рассказывай.

Спрыгивает со стола и садится рядом на стул. Между нами расстояние не больше двадцати сантиметров. Я даже вижу небольшую щетину у него на щеке. И глаза яркие, они реально прожечь взглядом могут.

— А что рассказывать-то? Алексей Павлович, он…

— Приставал к тебе? К Иваненко? Еще к кому-то? Что именно он делал?

Вопросы сыплются один за другим, безжалостные вопросы. А что я могу ответить? Да я декана боюсь не меньше, чем Холодова, даже больше. Этот гад хоть открытый, а тот говорит одно, а делает другое. И англичанин может только по своему предмету завалить, а декан — он декан.

— Тамар… — голос у Ярослава вдруг становится мягким, терпеливым. — Я тебя не подставлю, тебе ничего не будет, если ты скажешь правду.

Чуть не фыркнула прямо в его красивую физиономию. Ну конечно, ага! Вот так ничего и не будет. Да Заварского и преподы многие боятся, что о студентах говорить.

— Да нечего мне сказать. Вы меня неправильно поняли. Мне на пару надо.

— Она закончится через полчаса, нет смысла туда идти. Почему ты боишься, Тамара?

— Я… Вы ошиблись, Ярослав Денисович, я ничего такого не говорила, — мямлю шепотом себе под нос, он и не слышит, наверное, ни слова.

— Точно не говорила? Мне что, послышалось? — переспрашивает без всякой издевки.

— Послышалось, — отвечаю, а глаза на него поднять не могу. Кого я обманываю? На душе так противно. Он же мне нравится, очень нравится, несмотря ни на что, а я ему вру.

— Ладно. Значит, послышалось, — соглашается спокойно, точно так же, как тогда, когда я обманула его, сказав, что не знаю, откуда тесты.

— Вы вчера написали про блины. — Глупо звучит, но я не знаю, что еще сказать. — У меня оладьи есть. Хотите?

Он смотрит на меня, явно не понимая, к чему я это все говорю. «Тупая блондинка», которой даже анекдот дважды рассказывать надо. Права была Анька, соображаю я не слишком хорошо, а когда он рядом, так совсем дура дурой.

— Какие еще оладьи, Скалкина? — устало выдает, думая о чем-то своем.

— Вы вчера мне сообщение прислали, вот я и… принесла.

— Серьезно?! Я, кажется, блины хотел. Ты правда их принесла? — Он, похоже, не верит моим словам.

— Так вы же сами написали… — Пытаюсь хоть как-то оправдаться, но теперь по глазам его вижу: шутка это была. Просто дурацкая шутка. Ему нравится меня подкалывать, он кайф от этого ловит. А я… я снова выставила себя на посмешище перед ним. Молодец, Скалка!

— Ну давай тогда свои оладьи, — соглашается англичанин. — Это у тебя привычка такая, да?

— Какая привычка?

— Едой откупаться. Ты ведь так все свои проблемы решаешь, верно?

— То есть? — непонимающе спрашиваю, пока он, уже деловито открыв контейнер, внимательно рассматривает его содержимое.

— Салфетки есть? Руки протереть. Если твои оладьи такие же вкусные, как и блины, съем, пожалуй, парочку.

— Что значит откупиться?! Я никого не покупаю! — протестую я. Иногда он так нагло и несправедливо ведет себя со мной, что у меня весь страх перед ним куда-то исчезает. — Да вы вчера меня без обеда оставили! Сегодня пришлось с утра эти оладьи чертовы готовить! Я не понимаю ваших этих шуток! И я вам не обязана…

— Если не обязана, тогда почему целый таз напекла? — Кивает на горку выпечки, а я вспоминаю, как хотела туда перцу добавить. Жаль, не положила.

— Да потому что… Не знаю… Вы попросили и…

— Вкусные. У тебя определенно талант, Скалкина. Мама учила?

— Мама. Она меня многому научила!

Я так зла на него, на себя, что еле сдерживаюсь. А он ест и ест. Каких два, там уже половины нет! Так он и до горелых доберется.

— И готовить на всю ораву бездельников в общаге тоже?

— Вам-то какое дело? Они мои друзья! Они мне помогают, а я им. Это нормально!

Нельзя, конечно, так разговаривать с преподавателем, который к тому же столько всего о тебе знает, но меня распирает от возмущения.

— Ты сама можешь сдать хоть один экзамен, Тамара? Без того, чтобы списать? Ну или если Дятлова тебе не поможет? Или Козлов за очередной борщ не притащит ворованные билеты к экзамену или курсовую? Тебе так нравится здесь учиться, Тамара? Ты зачем здесь?

Он уже давно не ест мои оладьи, остановился прямо на тех, подгорелых, даже пальцем их не коснулся. А сейчас вот сидит рядом и ждет моего ответа. А что мне сказать?

— Они мои друзья. И меня любят. И пока вы не появились, все хорошо было. Я вам это уже вчера говорила. Зачем вы все рушите? Какое вам дело до меня?

Он молчит, а я его слова перевариваю про Кольку. Знает, получается, что именно он притащил этот проклятый тест? Тогда почему до сих пор не сдал парня?

— А при чем тут Козлов? Я же говорила, это не он!

— Ага! Ты говорила, а вот…

Звонок его мобильного заставляет Холодова отвлечься, а меня любопытство съедает: неужели кто-то сдал Кольку? Да ведь знали про него лишь я да…

— И вам доброго здравия, Алексей Павлович, — отвечает Холодов на звонок, и, судя по обращению, разговаривает он сейчас не с кем иным, как с Заварским. — Конечно. Давайте прямо сейчас. Я свободен.

Интересно, почему на номере декана у Ярослава стоит старая песня «Любэ», она еще папе моему нравится, «Комбат-батяня, батяня комбат»? Все-таки странное у него чувство юмора.

— Ну что, Скалкина, побеседую я с твоим деканом, раз ты как партизан молчишь. Собирайся. И с горелым тестом ты поосторожнее, отравить же можешь ненароком.

Вот ведь! Углядел, значит. А я думала, просто не успел взять оладушек. Прячу контейнер в сумку и чувствую… Да нет, мне просто показалось. Не может же он…

— Косу мою отпустите! — возмущенно требую, дергая головой. — Вы вообще чего творите?!

Оборачиваюсь к нему и натыкаюсь на наглый, вот клянусь, бессовестный взгляд! Еще и ухмыляется, гад!

— Я творю? Я терпеливо выдержал вашу идиотскую игру в воскресенье. Поверь, любой пьяный пацан, что был там, распустил бы руки, а я…

— Вы мой преподаватель. Еще бы вы руки распустили!

По глазам вижу: плевать ему на то, что я говорю. Препод или нет, он ни капли не стесняется. Его вообще смутить можно?!

— То есть преподаватели здесь руки не распускают? Только деканы? — Ярослав снова пытается выудить из меня ответы на свои вопросы.

Он стоит так близко, что мне даже отойти некуда, сзади только его стол.

— Тамара?

У меня сердце от его голоса замирает. Каждый раз, когда он вот так тихо, почти шепотом произносит мое имя. Знаю, что нельзя, что он просто играет, ему нужно что-то узнать про Заварского, но как же хочется взять и уткнуться сейчас ему в плечо и не думать ни о чем. Ни об этой ненужной мне учебе, ни о девчонках, ни о сплетнях, ни обо всей нашей компании, где каждый, похоже, теперь только сам за себя… Просто прижаться к нему, хоть на секундочку, и забыть обо всем!

Наверное, я бы так и сделала, но в кабинете снова заиграла «Любэ», и наваждение тут же рассеялось. Ярослав отступил от меня на полшага, чертыхнувшись сквозь зубы, а мне этого достаточно, чтобы проскользнуть мимо него к двери. Всего пару шагов, и я на свободе. Я даже не попрощалась, просто вылетела как пробка из его кабинета и тут же очутилась перед Козловым.

— Ты что тут делаешь, Скалка? Он опять тебя вызывал?

Ответить не успеваю, потому что за спиной снова открывается дверь. Ну да, конечно, ему ведь к Заварскому идти. Даже боюсь посмотреть на него, как будто я совершила что-то нехорошее, скверное. Или мне просто стыдно за свои мысли… И за то, что Колька застал меня у его кабинета.

— Коль, на пару надо. Потом поговорим.

Мне и правда пора на следующую лекцию. Первую пару я прогуляла, хотя снова думаю, что лучше у Синяева отдуваться, чем выдерживать очередной допрос Холодова. Почему он все время докапывается до меня? Не знаю ни одного препода, который был бы в курсе, что у нас с парнями договор о кормежке. Да кому какое дело?!

— Тамара! — В коридоре на третьем этаже оглядываюсь на голос Иваненко. Здесь все наши во главе с Дятловой. — А ты где была? Мы тебе писали в чат…

Маринка уже отошла от нашей утренней стычки, улыбается, явно предвкушает свидание вечером.

— На Сан Саныча напоролась перед парой, вот и пришлось вместе с ней в ректорат тащить какие-то папки.

— А потом? — спрашивает Ленка, внимательно, чуть прищурившись, глядя на меня. Неужели знает, что меня Холодов к себе в кабинет увел? Она говорила держаться от него подальше.

— Да так, — отвечаю как можно естественнее, пожимаю плечами. — Краснова сказала, что объяснит Синяеву, почему я не на паре.

Девчонки молчат, ждут продолжения, а я не знаю, что сказать. Разве что спасибо Ваське Сидорову, который умудрятся так толкнуть Иваненко, что та от неожиданности падает прямо мне под ноги.

Пока Маринку поднимали, пока она колотила бедного Ваську сумкой, пока их разнимали, пробежали драгоценные минуты перед следующей парой. И я рада, что буду сейчас слушать скучную лекцию, а не отчитываться перед подругами, что было «потом».

— Ты опять чего-то не договариваешь, Том? — Ленка все успевает на паре: и за преподом записывать, и меня допрашивать.

А я молчу, сижу и делаю вид, что не слышу. И сколько я смогу так притворяться?..

Ленка больше не достает, да и дела ей до меня нет особого, вон после лекции снова убежала куда-то, лишь бросила на ходу, что на пары больше не пойдет: у нее важные общественные дела.

А у меня весь день не выходят из головы слова Холодова. И про то, что кормлю бездельников, и что они меня используют, и что учиться сама не могу. Почему-то сейчас от этих слов становится еще обиднее, чем тогда, когда я их услышала у него в кабинете. И про декана… Неужели он думает, что я расскажу? Ему. Да я со стыда сгорю, не успев рот открыть.