Глава 8 Авария

Я вхожу на территорию фабрики и вижу, что здесь повсюду лежит золотая пыльца, переливаясь на слабом зимнем солнце. Я даже чихаю пару раз, пока иду к зданию.

На меня мало кто обращает внимание, хотя вокруг снуют десятки старых дев. Женщин здесь куда больше, чем в храме.

Как только я вхожу в здание, меня сразу поражает запах. Он был слегка терпкий, медово-сладкий и приятный. Именно так пахнут гибельники.

– Проходи! Не задерживай нас! – раздаётся требовательный голос позади меня.

Я послушно начинаю спускаться вниз по узкой, деревянной лестнице. Конструкция выглядит не слишком надёжной, но судя по затёртым ступеням стоит уже давно. Значит, крепкая.

Мы гуськом идём в самые недра фабрики на минусовой этаж. Даже страшно представить, сколько пришлось копать во время строительства.

Зал большой, и он наполнен шумом: грохочут машины, трещат прессы, женщины снуют между станками, словно тени. В воздухе парит мелкая золотая пыльца, оседающая на одежду и волосы старых дев.

Здесь нужно что-то защищающее нос и рот. Однозначно. Не удивлюсь, если цветы ядовиты или вредны, ведь они растут на границе с Навью.

– Новенькая! – возглас раздаётся сразу, едва я ступаю с лестницы на твёрдый пол из досок.

Я поворачиваю голову и вижу женщину среднего роста в таком же переднике, как у Зоряны.

– Добрый день, – здороваюсь я.

– Иди сюда, скорее! Эта Рада, – женщина буквально хватает за запястье первую попавшуюся старую деву, проходящую мимо, и знакомит нас. – Она тебе расскажет, как тут всё устроено.

Мы с Радой остаёмся стоять друг напротив друга. На вид ей около тридцати пяти, длинная чёрная коса до пояса, молочно-белая кожа, стройная фигура. Раду можно было бы назвать привлекательной, если бы не ужасный широкий шрам, пересекающий её лицо от середины лба до подбородка. Из-за него нос стал кривым, а губа оттопыренной. К тому же его явно зашили грубо и неумело, добавив уродства.

Рада опускает глаза, видно, что она сильно стесняется, и явно не из тех, кто легко заводит новые знакомства.

Во мне просыпается острая, почти болезненная жалость. Я сразу понимаю, почему она не смогла выйти замуж и почему так зажата.

– Привет, – я тепло улыбаюсь, делая шаг вперёд.

Рада поднимает голову, кусая губы. Я смотрю только ей в глаза, не пялюсь на её шрам, потому что уверена, так делают все, с кем она разговаривает.

– Привет, – робко откликается она. – Я тебе всё покажу, если… ты не против?

– Конечно! – с преувеличенным энтузиазмом я осматриваюсь. – У вас тут так интересно. Кстати, я Анна.

– Мне очень приятно, – Рада улыбается кривоватой улыбкой и кивает в сторону длинных деревянных столов на другом конце большого зала. – Видишь, там разбирают свежие цветы, которые привозят рано утром. Сначала мы снимаем лепестки, отделяем от сердцевины – самой ценной части.

– Поняла, – киваю я.

– Разобранные цветы подают дальше на большие прессы, – Рада указывает на массивные машины, которые медленно опускаются и поднимаются, глухо скрипя. – Сердцевину прокручивают под прессом, чтобы выдавить золотую смолу. Из неё потом делают волокна. Их варят в огромных котлах, добавляя специальные средства, состав которых держат в секрете. Температуры в котлах огромные, поэтому к ним не подходи. После варки из смолы вытягивают золотые нити. Их тянут вручную, чтобы не порвались, а потом в соседнем цехе на станках плетут ткань.

– Вроде бы поняла, а чем мне сегодня заняться? – спрашиваю я.

– Ты сегодня первый день, можешь попробовать переборку цветов. Только пойдём подберём тебе фартук и обувь.

Мы идём в подсобные комнаты, в которых переодеваются старые девы. Рада быстро находит мне экипировку.

Как только я снимаю обувь, вижу, что взгляд Рады останавливается на моих ступнях. На них ярко выделяются красные полоски и мозоли, которые уже начинают появляться на ногах.

– Я недавно приехала, и пыточные туфли ещё не разносила, – печально улыбаюсь я.

– Раньше давали тёплые чулки, а потом перестали. Чтобы эффект от туфлей был сильнее, – в голосе Рады слышится неодобрение. – Тебе ведь не дали чулки?

– Нет, только запасное платье, чепец и кое какое бельё. Ноги мёрзнут. Своё же брать запретили.

– У меня есть запасные чулки, нам выдают раз в год, – Рада бросается к шкафу и принимается рыться там. – Я бережлива, так что могу поделиться. Можешь надеть их, ходить будет не так больно. Да и теплее, сейчас же холода.

– А ты?

– Всё в порядке, у меня ещё две пары, – криво улыбается Рада, протягивая мне коричневые чулки из шерсти. – Стараюсь быть экономной во всём.

Экономить на тёплых чулках и хранить их на чёрный день? Даже в голове не укладывается! Никто не должен жить так. Тем более ни в чём неповинные женщины, которые так тяжело трудятся шесть дней в неделю.

Мне до безумия стыдно принимать от бедняжки чулки, но она настаивает.

– Можешь надевать их и под свои туфли, будут меньше ноги болеть. Просто если лира Дарина попросит показать обувь, приподнимай лишь край подола, не оголяй щиколотки, – учит меня Рада. – Она ещё ни разу не догадалась проверить чулки у новеньких.

– Значит, вы иногда хитрите? – подмигиваю ей я, натягивая чулки.

– Всякое бывает, – улыбается Рада. – Но я свои туфли разнашивала с чулками. Раньше всё было не так строго. Я ведь давно здесь.

– Спасибо тебе, – я встаю со скамьи и с благодарностью касаюсь холодной, шершавой руки Рады. – Ты очень добра ко мне.

– А ты добра ко мне. Многие обычно сразу спрашивают про это, – моя новая знакомая касается шрама кончиками пальцев, и тут же отводит взгляд. – Я знаю, что на меня неприятно смотреть. У некоторых я вызываю отвращение, поэтому пойму, если ты даже здороваться больше не будешь. Всё в порядке.

– Не буду здороваться?! Какая ерунда. Ты не вызываешь у меня отвращения, – горячо возражаю я, чувствуя, как грудь затапливает от нестерпимого сочувствия. – Ты такая же, как и остальные. Ничем не хуже, поняла меня? А может даже и лучше! Ведь ты добрая, помогла мне, даже дала свои чулки. Обещаю, я отплачу тебе.

Рада сглатывает, её губы дрожат:

– Извини, я не должна была вот так вываливать на тебя свои проблемы… просто сегодня утром одна старая дева из компании местных задавак сказала, что мне лучше бы спрятать свою страшную рожу подальше и сесть в тёмном углу. Потому что прибудет военачальник Норд, а я его напугаю, и он больше не захочет приезжать. А они так ждут его, чтобы покрасоваться.

Я закатываю глаза:

– Какие они дуры. Рагнар едет сюда по делам, я уверена. Ему нет дела до этих глупых бабищ. И они не должны так вести себя с тобой.

– Им ещё нет тридцати, они молоды и красивы. И у них нет таких уродств, – Рада снова касается своего шрама.

– Иди ко мне, – я протягиваю руки и приобнимаю Раду.

Она утыкается мне в плечо, тяжело вздыхает, подавляя всхлип, и тоже несмело обнимает меня, обхватывая спину.

Бедная робкая душа. Наверняка её здесь задирают. В любом обществе есть те, кто любит унижать слабых и тех, кто отличается.

Рада отстраняется и произносит:

– Я расскажу. Мне было двадцать, меня сосватал зажиточный сын торговца. Я была на седьмом небе, такой он был красивый и статный. Только вот оказался ревнив. И за неделю до свадьбы Мстислав приревновал меня к соседу, который мне в отцы годится. Напился и вот… он сделал это топором. Сколько кровищи было… понятно, что свадьбу отменили. Кому я такая нужна?

Её взгляд становится стеклянным, она будто снова оказывается в том дне.

– Эй, посмотри на меня, – я легонько касаюсь предплечья Рады. – Вижу, что тебе нелегко. И в землях безмужних тоже приятного мало. Но, поверь мне, всё может измениться. Наша с тобой жизнь может измениться.

Рада лишь флегматично пожимает плечами. Она не верит мне.

– Здесь каждый день похож на предыдущий. И ничего не меняется годами. Лишь порой становится хуже. Но ладно… – преувеличенно бодро добавляет она. – Нам пора. Нельзя отлынивать.

Мы идём к двери, и только я её открываю, как буквально в паре метров от нас вижу лиру Дарину и Рагнара, которые идут мимо.

Сегодня на бывшем женихе длинный тёмно-синий тёплый сюртук с серебряными пуговицами, чёрные брюки и безупречно начищенные сапоги. На его профиль падают лучи света из окон, расположенных наверху, и лицо Рагнара кажется высеченным из мрамора.

– Чтоб тебя! Проклятый дракон! – раздражённо бурчу я себе под нос.

Подаюсь назад, едва не сшибая с ног бедняжку Раду, которая не понимает, что вообще происходит.

– Анна? – вопросительно произносит она.

Рагнар поворачивается на нашу возню, на секунду меня прошибает холодом его глаз. Словно стальным лезвием вспарывают кожу.

Я поспешно захлопываю дверь, но понимаю, что шанс того, что гад не захочет поздороваться в привычной для него манере, стремится к нулю.

Я не хочу, разговаривать с ним. Рагнар должен забыть о моём существовании. Но он точно этого делать не планирует. Потому что за дверью я слышу приближающиеся шаги.

***

Нужно собраться с духом и встретить опасность с открытым забралом. Я тяну на себя дверь и сразу же упираюсь взглядом в широкую мужскую грудь. Веду глазами выше и ныряю в спокойную зелень глаз бывшего жениха.

– Доброе утро, – хмуро здороваюсь я, отводя взгляд.

Позади меня также здоровается Рада, её голосок тонкий и испуганный. Она явно не рассчитывала, что столкнётся с военачальником Нордом практически нос к носу.

– Прячетесь вдвоём от работы. Может вас наказать? – спрашивает лира Дарина из-за спины Рагнара.

Я перевожу на неё взгляд. Судя по кругам под глазами и помятому лицу, наставница явно мало спала, и как следствие встала не с той ноги.

– Что вы! Я просто показывала новенькой, где можно переодеться, – поспешно оправдывается Рада.

– Что ты делаешь на фабрике, Анна? – ровным голосом спрашивает Рагнар, игнорируя выпад наставницы в мою сторону.

– Работаю, разве не видишь? – огрызаюсь я.

– Хамка! – возмущается лира Дарина. – Ты близка к тому, чтобы я назначила тебе наказание.

Рагнар разворачивается. Под его пристальным взглядом наставница перестаёт зверствовать и затухает, как свечка.

– Идите, лира Дарина. Я присоединюсь к вам через несколько минут, – командует Рагнар.

Наставница поджимает губы и глазами показывает Раде, чтобы та шла с ней. Едва Рада выскальзывает из подсобной комнаты, Рагнар тут же делает шаг внутрь.

– Не закрывай дверь, – бросаю я.

– Боишься меня? – цинично усмехается он, захлопывает дверь с глухим скрипом и разворачивается ко мне: – Когда-то ты была не прочь остаться со мной наедине.

На секунду прикрываю глаза. Это была не я… другая Анна была не прочь. Теперь я хотя бы знаю, что не сама упала в объятия этого жестокого монстра.

– Говорить такое женщине – верх бестактности. Впрочем, другого я и не ждала от тебя, – поджимаю губы, глядя с вызовом.

Дракон щурится, перемещая взгляд на мои губы. Меня будто прошибает ударом молнии, хочется попятится, но я сдерживаюсь.

– Ты сама предложила себя. Теперь я понимаю, что это всё была игра. Неумелая, грязная игра.

Сама предложила? Те обрывки воспоминаний, которые мне доступны, говорят об обратном, но я многого не помню. Даже если прошлая Анна так сделала, Рагнар поступает жестоко, упрекая в этом.

Я не отрицаю очевидное – военачальник невероятно привлекательный мужчина. А его статус и власть лишь добавляют ему очков в глазах женщин. Я не слепая и вижу, что здесь все сходят по нему с ума. Анна могла поддаться, тем более, если считала Рагнара единственным.

Но меня этим не пронять.

– Я изменилась. Поумнела, знаешь ли, – холодно отбиваю я, внешне остаюсь невозмутимой, хотя сердце долбит отбойным молотком по грудной клетке.

Рагнар делает шаг вперёд и замирает, оставляя между нами жалкие сантиметров двадцать. Я делаю судорожный вздох, пытаясь по выражению лица дракона разгадать его намерения.

– Изменилась? – Рагнар слегка склоняет голову набок, впиваясь в меня взглядом. – Пожалуй, что так. Ты была красивой, но скучной до зевоты, а сейчас прорезались зубки? Или ты просто показываешь истинное лицо?

Я не понимаю, к чему эта перепалка. Она из меня все соки вытягивает. Делаю шаг назад, призывая себя быть умнее и просто молчать. Тогда дракон просто уйдёт, и я освобожусь от его удушливого внимания.

Взгляд Рагнара перемещается на мой пока ещё плоский живот, и его глаза покрываются коркой льда. Я прекрасно понимаю, о чём он думает. О ребёнке, который якобы не его. Сейчас опять впадёт в ярость – он предсказуем.

– Думаешь, твоя красота делает тебя особенной? – цедит он низким голосом, от которого по спине ползут мурашки. – Можешь сколько угодно показывать характер, но ты лишь глупая кукла, от которой не ждут ничего дельного. Всё, что ты можешь – раздвигать пошире ноги. Именно поэтому тебя так легко заменить.

Его оскорбления переходят все границы и становится просто невыносимыми. Я обещала себе быть сдержанной, но у меня всё-таки есть достоинство, я не могу терпеть эти гадкие слова.

– Ты отвратителен во всём к чему прикасаешься, – выплёвываю я. – Теперь у тебя новая истинная, настоящая, – последнее произношу с особым смаком. – Так иди же к ней! Что ты забыл здесь со мной в этой захудалой каморке?

– Нет, Анна, вопросы здесь задаю я. Что ты забыла на фабрике? Ты должна быть в храме.

Вообще-то я пришла потому что позвали, но ехидство берёт верх, и я колко отвечаю:

– А тебе какое дело? Работаю, где пожелаю. А тут говорят платят хорошо. Вот решила проверить.

– Фабрика не для тебя. Ты беременна, поэтому в твоём положении я позволяю тебе работать только в храме, поняла? Вот что я хотел тебе сказать. Чтобы я тебя тут больше не видел. Собирайся и уходи прямо сейчас, – Рагнар резко разворачивается и идёт к двери, но напоследок бросает. – А что до моей истинной… тебя наши отношения не касаются.

Дверь хлопает, а я так и остаюсь стоять посреди комнаты, кипя от негодования.

Что. Это. Было?

Почему он просто не может оставить меня в покое? Какое ему дело, чем я занимаюсь? Решил показать фальшивое благородство? Точно нет. Хочет в очередной раз досадить мне.

Хочется взвыть от возмущения и несправедливости, но я лишь сдержанно поправляю складки на платье, проверяю как сидит фартук, не сполз ли чепец – этому уделяю особое внимание, ведь мои волосы не должны увидеть – а затем выхожу следом за Рагнаром.

Нужно работать. Я не собираюсь слушать дракона, и отработаю до вечера, как и положено. Это важно для меня и того дела, что я задумала. Плевать, что скажет бывший жених.

***

Спустя полчаса я уже перебираю цветки гибельника. Отделяю лепестки от сердцевины, раскладывая их в разные ёмкости. Работа простая и монотонная. Как только ловлю нужный ритм, руки начинают делать всё сами по инерции. Это позволяет мне глазеть по сторонам и изучать обстановку.

Рагнар с лирой Дариной ушли куда-то, и мне так спокойнее. Есть шанс, что пробуду здесь до вечера незамеченной.

– Рада, – тихонько шепчу я.

Она возится с цветами рядом со мной. Обычно Рада работает в другом месте, но сегодня решила помочь мне освоиться.

– М? – вопросительно тянет она.

– Я слышала, что у старых дев рождаются «уродцы». Это правда?

Неспроста это происходит. Я пока не видела этих детей, но мне бы хотелось. Не из праздного любопытства. Я хочу понять, в чём причина.

– Да. Это потому что мы старые. Из-за этого нас высылают в земли безмужних. Чтобы мы не рожали бракованных детей мужьям и возлюбленным. У мужчин слабая плоть, они могут не сдержаться и сбросить своё семя в гнилое нутро, соблазнившись привлекательной оболочкой. Зачем плодить ущербных и делать наш народ слабым? Проще убрать источник соблазна подальше. Вот поэтому мы здесь.

От её слов меня едва не перетряхивает. Внутри разгорается злость на несправедливость. Женщинам просто вбивают это в голову, чтобы они были покорны! Бедняжки считают себя ущербными и гнилыми.

Так ещё и у мужчин «слабая плоть». А держать себя в руках не пробовали?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не высказать всё Раде. Мне безумно хочется её переубедить, но я понимаю, что вряд ли она сейчас оценит мои попытки. А мне нужна информация, а не ссора.

– Да, об этом я много раз слышала, – шепчу я. – Но я ни разу не видела «уродца». Что с ними не так? Они рождаются слабыми и сразу умирают? Или… есть какие-то мутации?

– Я не знаю, что такое мутации. Всё бывает по-разному. Иногда дети сразу умирают, а иногда становятся «уродцами».

– Некрасивыми? – продолжаю выпытывать я. – Расскажи, пожалуйста, мне важно это знать.

– Я… у меня есть сын, – Рада опускает голову и закусывает губу. – Он живёт в храме.

Мне мачеха тоже предлагала после рождения отдать ребёнка в храм. Видимо, это частая практика.

– Ему шесть лет, он смышлёный мальчишка. Иногда я могу его навещать, если лира Дарина позволяет, – моя собеседница тяжело вздыхает и косится на ещё одну девушку, которая стоит неподалёку от нас и тоже перебирает цветы, но той нет дела до наших перешёптываний.

Мальчику шесть? Значит появился после того, как Рада попала в земли безмужних.

На мой немой вопрос, Рада произносит:

– Я зачала его не по своей воле. Было темно, я возвращалась домой пешком и проходила мимо базара. Дорога была пустынная, по ней ехал торговец. Если коротко, сначала он пристал ко мне с непристойным предложением. И даже когда увидел моё лицо, сказал, что и такая сойду. Он затащил меня в свою крытую телегу, бросил на живот, чтобы не видеть лица, и сделал своё дело. Так я и забеременела.

– Какой ужас… Рада! Ты сказала кому-то об этом?

– Да, его наказали. Он больше не может торговать в землях безмужних. Но я всё равно с тех пор больше не хожу тем путём. Не хватает смелости.

– И это наказание? Не посадили в тюрьму, не отрубили голову или причиндалы? Просто запретили здесь бывать?

– Иногда мне кажется, будто ты неместная, хотя говоришь, что выросла здесь, – Рада бросает на меня удивлённый взгляд.

– Просто… очень тебе сочувствую, – я ласково касаюсь её плеча с печальной улыбкой.

Но внутри всё просто бурлит. Я на грани.

Понимаю, что мне нельзя выдавать себя, нужно быть покладистой, чтобы сойти за свою. Но, проклятье, это же безумие! Мужик изнасиловал девушку, а ему всего лишь запретили торговать?

– Я к тому, что мой малыш родился «уродцем», – Рада сосредоточенно перебирает цветки, лежащие перед ней на столе, но её глаза моментально увлажняются. – Пальчики на его руках и ногах срослись. Понимаешь? Там кожа! Это потому что я старая… он такой из-за меня.

– Но ведь кожу можно разрезать хирургически. Это не самая сложная операция. Надо, конечно, смотреть по ситуации, но…

– А ты откуда знаешь? Ты лекарь? – с неожиданным раздражением спрашивает Рада. – Местный его осматривал, и сказал однозначно – «уродец»!

– Я… прости. Просто внезапно пришло в голову, не хотела задеть тебя, – тушуюсь я, понимая, что наступила на больное.

– Ух… моему сыну ещё повезло, – качает головой Рада. – Бывает и похуже. Дети с огромными головами – они обычно долго не живут. И даже… сросшиеся близнецы.

Последнее Рада говорит едва ли не шёпотом.

– Степень уродства зависит от возраста? Чем старше женщина, тем серьёзнее мутация?

Думаю, что нет, но я обязана спросить.

– Э-м… кажется, нет, – подтверждает мои мысли Рада.

Надо подумать, что может быть общего у этих женщин. Возраст – это бред. Они закупаются на одном и том же базаре, дышат одним воздухом посёлка. Работают…

– Скажи, сколько ты знаешь женщин, работающих в храме, у которых родились «уродцы»?

Рада задумчиво замирает, глядя перед собой.

– Кажется… ни одной, – удивлённо произносит она.

В храме нет гибельников, местные женщины не имеют с ними никаких дел.

– А из тех, кто работает в поле?

– У них тоже не рождаются такие дети.

Значит, дело не в самих гибельниках.

– То есть все, у кого родились так называемые «уродцы», работают на фабрике?

– Выходит, что так. Никогда не думала об этом.

– Тебе не кажется это странным? – осторожно прощупываю почву я.

– Я не знаю, – растерянно отвечает Рада. – Думаешь, это совпадение?

– Я думаю, что это не может быть совпадением, – твёрдо отвечаю я.

Рада хмурится и пожимает плечами. Я вижу, что она пытается найти ответ, но не может.

Значит дело не в пыльце и не в самих цветках гибельника. Может в химикатах, которые называют секретными ингредиентами, и которые добавляют в тот чан, где вываривают сердцевину?

Или после того, как сердцевина смешивается с этой гадостью, она становится токсичной и отравляет женщин?

Я перевожу взгляд на чан. Он буквально в нескольких метрах от нас с Радой. Огромный, высотой метров в пять. Лопасти медленно вращаются, перемешивая его содержимое. Пар идёт вверх, там есть труба, напоминающая воздухоотвод, но она старая и едва справляется. Получается, мы дышим испарениями. Они повсюду на фабрике. Неужели эта мерзость источник проблем?

Но доказательств нет, есть только мои домыслы.

Рука тянется к амулету, который мне дал Велик напоследок. Он всё также висит на шее. Как только касаюсь пальцами побрякушки, по коже будто пробегают разряды тока. Надеюсь, она правда защитит нас с малышом.

Но как доказать, что дело в этой жиже, которую вываривают? Надо бы взять образец, и желательно сегодня, больше я на фабрике бывать не хочу.

А после того, как добуду образец, показать его кому-то компетентному. Но кому? Может лекарю Рагнара? Он вроде бы неместный, его привезли издалека. Вдруг он достаточно образованный и сможет провести анализ? Но тогда придётся просить дракона о помощи… может даже врать ему…

Вдруг прямо на моих глазах старый чан трескается. Я вижу, как трещина ползёт по нему с характерным звуком.

– Рада? – громко зову я.

– Тс-с, болтать нельзя, – шикает на меня моя новая знакомая.

Девушки, перебирающие цветы рядом со мной, бросают на меня укоризненные взгляды.

– Рада! – я ещё сильнее повышаю голос. – Он треснул! Чан треснул! Так ведь не должно быть?

Рада испуганно оборачивается, а с ней и другие старые девы.

– Нет, так не должно быть, – с ужасом говорит какая-то женщина.

И именно в эту секунду, старый чан разламывается прямо на наших глазах. Оттуда потоком вытекает золотая едкая жижа. И она двигается прямо к нам.

Мы с Радой бросаемся прочь, другие женщины тоже.

Отбежав на достаточное расстояние, я быстро оглядываюсь, моментально оценивая обстановку на фабрике. Наш прогноз неутешительный.

Мы находимся на минусовом этаже, слишком далеко от выхода. Но даже если бы мы смогли быстро добраться до лестницы, по которой я сюда спускалась, она слишком узкая, чтобы все старые девы смогли выбраться вовремя.

Окна слишком высоко – почти под потолком – нам до них никак не добраться.

– Рада! Рада! – я грубо дёргаю женщину за руку. – Есть ещё выход? Как выбраться?

– Н-нет, – испуганно восклицает она. – Лира Дарина замуровала другой выход, потому что боялась, что мы будем сбегать на прогулки, а не работать.

До старых дев, которые не видели аварии, наконец-то доходит, что происходит.

– Скорее бежим! – взвизгивает кто-то.

Начинается паника. Я смотрю, как тягучая жижа из сердцевины гибельника медленно растекается по помещению, и у меня в груди разрастается страх.

– Мы не сможем сбежать! Не сможем! – кричу я женщинам. – Нужно что-то сделать!

Но что? У меня сердце подскакивает к горлу, руки дрожат, мысли путаются, потому что ужас затмевает разум.

– Анна, уходим! – Рада снова тянет меня прочь, и я послушно следую за ней.

Я понимаю, что скорее всего сейчас пострадают многие. Эта мерзость мало того, что похожа на раскалённую лаву, так она ещё и токсична. Что будет с женщинами, которые надышатся газа?

Видимо, зря я ругала старую вытяжку, потому что без неё пар начинает потихоньку заполнять помещение. И если от медленно двигающейся плотной жижи можно сбежать, от пара не выйдет.

Хватаюсь рукой за амулет Велика, он защитит меня от токсичных газов, но от лавообразной жижи вряд ли.

Оборачиваюсь и в этот момент вижу, что первые женщины уже добрались до лестницы, ведущей наверх. Они устраивают самую настоящую толкучку, кричат и буквально бьются за то, чтобы первыми подняться наверх.

– Нам не добраться до выхода, там слишком большая очередь, но есть шанс, что нас не обварит, если спрячемся в дальнем углу, – Рада указывает куда-то вбок.

– Я видела мешки у подсобного помещения, – я дёргаю Раду за плечо. – Что в них?

– Песок… им посыпают пол, чтобы к нему прилипала пыльца гибельника, и было удобнее подметь, – бормочет она, начиная трястись от подступающих рыданий. – Мой сынок… я его никогда не увижу!

– Увидишь! – жёстко обрываю её я. – Скорее, нужно засыпать эту гадость песком. Нельзя прятаться и надеяться на лучшее.

– Анна…

– Возьми себя в руки! – умоляюще произношу я. – Мне тоже страшно. Но сейчас ты должна мне помочь.

– Но я же говорю, мы можем убежать и спрятаться в дальнем конце фабрики.

– Главная проблема в газе, думаю, он может нанести непоправимый вред нам, тем более в таких количествах.

В этот момент раздаётся жуткий треск, и лестница, прочность которой вызывала у меня сомнения ещё в тот момент, когда я спускалась сюда, начинает крениться. И происходит страшное – она медленно заваливается прямо с женщинами, которые пытались добраться до выхода.

– Морена милостивая, спаси, умоляю, защити… – начинает бормотать Рада.

– Песок! – кричу я. – Все несите сюда песок, если хотите жить! И помогите тем, кто упал!

Мне хочется броситься на помощь тем женщинам, но я понимаю, что сейчас важнее остановить продвижение опасной густой жижи. Если поддамся эмоциям, нам конец.

– Ну же! Несите песок! – я повышаю голос, пытаясь докричаться хоть до кого-то.

– Она права! Скорее!

– Песок!

Несколько женщин приходят в себя, понимают, что я хочу сделать, и бросаются к мешкам.

– Рада, ты должна помочь мне. Нужно найти ткань, порвать её на тряпки, намочить и раздать людям, – я встряхиваю бедную женщину несколько раз, пока она не приходит в себя. – Нужно будет приложить ткань к лицу и дышать только через неё, поняла? Найди помощниц и сделайте это.

– Д-да…

– Вперёд!

Я не уверена, что это спасёт от газа, которого становится всё больше, но попробовать стоит.

В следующие две минуты те, кто может держать себя в руках, дружно таскают мешки с песком и пытаются хоть как-то присыпать жижу, пытаясь остановить её распространение и уменьшить выделение газа. Она занимает уже почти половину большого помещения.

Дышать становится всё труднее, непонятно, стоит ли ждать помощи? Слышал ли кто-то наши крики? Мы в любом случае не сможем засыпать всё. Сейчас мы лишь пытаемся отсрочить неизбежное.

Часть женщин, которые не в себе от страха, я отправляю в подсобные комнаты и велю им закрыть двери. Так у них больше шансов выжить и не надышаться. Туда же помогают добраться тем, кто упал с лестницы. Некоторые из них травмированы. Ситуация ужасна.

Кто-то начинает кидать в окна камни, пытаясь разбить стёкла, чтобы к нам заходило больше чистого воздуха.

Когда песок израсходован, я понимаю, что этого недостаточно. Мешков слишком мало, да и физически не выйдет засыпать всё «море» из сердцевины гибельника.

И хоть сейчас эта гадость почти замедлила ход, почти застыла, газ по-прежнему медленно продолжает наполнять помещение.

В этот момент дверь наверху отворяется. Там показывается какая-то старая дева, которая тут же бросается за помощью.

Следующие минуты проходят как в тумане. Нас начинают потихоньку поднимать наверх – к чистому воздуху. Мы кое как держимся, прикрывая лицо мокрыми тряпками.

Когда я выбираюсь из недр фабрики, свежий воздух кажется мне неземным блаженством.

Вокруг много старых дев, все кашляют, но почти у всех в руках мокрые тряпки. Есть надежда, что это хоть как-то помогло.

Я не вижу лекаря, а он бы пригодился. Мы с Радой прислоняемся к стене, пытаясь прийти в себя.

Буквально спустя минуту показывается лира Дарина, её приводит Зоряна, которая бледная, как полотно.

– Как только я найду виновного, он жестоко ответит, – громко причитает Дарина, зло осматриваясь. – Эта авария принесла нам огромные убытки! А ты на них посмотри, Зоряна! Радуются, что можно не работать. Ух, халявщицы!

Мне кажется, она обезумела от вседозволенности. Как иначе объяснить поведение наставницы? Она видит, что около десяти женщин пострадали. Двух старых дев обварило горячей жижей, когда они сыпали песок. Ещё несколько женщин получили травмы, упав со старой деревянной лестницы. Я молчу про остальных – мы все надышались токсичным газом.

– Как вы смеете, лира Дарина? – произношу я с яростью. – Из-за вас пострадали бедные женщины. Знаете, кто виновен в аварии? Вы! Оборудование на фабрике настолько старое, что разваливается. А лестница? Что это за лестница? Деревянное старьё сломалось под весом женщин! И именно вы велели замуровать запасной выход. Фабрика приносит огромный доход, но мы вынуждены работать в скотских условиях!

Вокруг становится слишком тихо. Старые девы даже перестают кашлять, пугливо замирая.

Я публично бросила вызов лире Дарине. У всех на глазах. Кажется, отступать уже некуда.

Делаю шаг вперёд, руки дрожат от злости и перенесённого стресса.

– Вы чуть не убили нас всех, лира Дарина, – припечатываю я, глядя ей в лицо. – И вы недостойны быть наставницей.