Глава 8

После совета директоров в воздухе повисло новое, незнакомое напряжение. Максим больше не игнорировал меня в офисе. Иногда я даже ловила на себе его долгий, изучающий, лишенный былой брезгливости взгляд сквозь стекло. Это не был взгляд хищника на жертву, это был взгляд хищника на другого, более мелкого, но неожиданно зубастого хищника, забредшего на его территорию. И это пугало еще больше.

На следующий день он вызвал меня в свой кабинет. Я вошла, готовая к новому витку психологической войны, но он просто указал мне на кресло для посетителей.

— Садись.

Я села, сжав руки на коленях. Он молча смотрел на меня несколько долгих секунд, и я чувствовала, как по спине ползет холодок.

— То, что было вчера на совете меня впечатлило, — наконец произнес он ровным, безэмоциональным голосом.

Я не знала, что ответить.

— Я просто применила то, чему меня учили, — тихо сказала я.

— Твой лондонский университет учит обходить санкции? — в уголке его губ промелькнула тень усмешки, — Сомневаюсь. Это было нестандартное мышление. Оно может быть полезно для компании, и для этого его нужно развивать. Здесь, а не там.

Он наклонился вперед, и его взгляд стал жестким.

— Твоя учеба в Лондоне закончена. Бессмысленно тратить время на академический отпуск. Ты переводишься в Москву, во ВШЭ, на факультет мировой экономики.

Я опешила. Это был не вопрос и не предложение для обсуждения. Это был приказ. Он снова решал за меня, снова перекраивал мою жизнь по своему усмотрению.

— Но это невозможно. Перевод в середине семестра, из другого университета, из другой страны…

— Для тебя может и невозможно. Для меня это один звонок ректору, — отрезал он, — Я уже все устроил. С понедельника ты студентка Высшей школы экономики. Будешь ходить на занятия в первой половине дня, во второй — возвращаться сюда, в офис. И не смей даже думать о том, чтобы прогуливать, я буду знать о каждом твоем шаге.

Он смотрел на меня, ожидая моей реакции. Какой она должна быть? Ярости? Слезы? Покорность? А я чувствовала странную, горькую смесь. Унижение от его тотального контроля смешивалось с крошечной, постыдной искоркой гордости — он признал, что я не дура и решил «инвестировать» в меня, как в ценный актив. Я была частью его империи, и он хотел, чтобы эта часть работала на него максимально эффективно.

— Я поняла, — только и смогла вымолвить я.

— Вот и отлично, — он откинулся в кресле, снова превращаясь в ледяную статую, — Свободна.

Через два дня я уже держала в руках студенческий билет ВШЭ. Один звонок. Всего лишь один звонок ему понадобился, чтобы сделать то, на что у обычных людей уходят месяцы бумажной волокиты и нервов. Его власть была абсолютной, и это меня немного пугало, но завораживало одновременно.

В первый день в университете я чувствовала себя так, будто вышла из тюрьмы на короткую прогулку. Шумные коридоры, смех студентов, запах дешевого кофе из автомата и старых книг. Все это было таким нормальным, таким живым. Таким далеким от мертвой, стерильной тишины особняка и офиса. Я сидела на лекции по макроэкономическому анализу, вдыхала этот воздух свободы и почти чувствовала себя счастливой.

После пары я зашла в столовую, взяла себе кофе и круасан и села за свободный столик у окна. Я просто смотрела на людей, слушала их обрывки разговоров об экзаменах, вечеринках, отношениях. И в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

— Даша? Ольшанская? Не может быть!

Я обернулась. Передо мной стояла девушка с копной рыжих кудряшек и веснушками на носу. В ее широко распахнутых зеленых глазах плескалось узнавание и радость. Катя. Катя Сомова. Моя лучшая подруга со школы, с которой мы потеряли связь после моего отъезда в Лондон.

— Катька! — я вскочила, и мы бросились друг другу в объятия.

Это было так неожиданно, обнять кого-то родного, услышать знакомый голос. Слезы сами навернулись на глаза.

— Ты что здесь делаешь? Ты же в Лондоне! — тараторила она, усаживаясь напротив, — Я думала, ты там уже совсем англичанка, пьешь чай в пять часов и говоришь с акцентом!

— Ой, Кать, это длинная история, — я смахнула слезу, пытаясь улыбнуться, — Потом расскажу как-нибудь. Я перевелась по семейным обстоятельствам.

— Ох, Даш, я слышала про твою маму. Я так соболезную, — ее лицо мгновенно стало серьезным, она взяла меня за руку, — Если тебе нужно поговорить, я всегда готова.

— Спасибо, Катюш, — я сжала ее пальцы в ответ, — Спасибо.

Мы просидели так до следующей лекции. Я не рассказала ей ничего из своей новой жизни, ни про Максима, ни про завещание, ни про дом. Я просто сказала, что живу у дальних родственников за городом, и что теперь работаю в большой компании. Я врала, и мне было стыдно, но я не могла втянуть ее в свой кошмар.

Но даже эта толика нормальности была для меня спасением. У меня появился человек. Мой человек в этом чужом городе. Мы обменялись телефонами, договорились встретиться на неделе. И когда я вечером садилась в «Майбах», который Виктор молча подогнал к выходу из университета, я впервые за долгое время чувствовала не только страх, но и что-то похожее на надежду.

Так началась моя новая двойная жизнь.

Утром я была обычной студенткой. Ходила на лекции, спорила с преподавателями на семинарах, пила кофе с Катей в перерывах, смеялась над ее шутками. Я была живой.

А в два часа дня за мной приезжала черная бронированная машина и увозила меня в другой мир. В мир холодной стали и стекла, где я становилась тенью в кабинете Максима, советником Дарьей Николаевной.

Но самое странное изменение произошло ночью. Наступило затишье.

В первую ночь после нашего разговора я, по привычке, легла в кровать, сжавшись в комок и ожидая неизбежного, но ничего не произошло. Я слышала, как он вернулся поздно, как прошел мимо моей двери в свою спальню. И все, тишина. Я пролежала до полуночи, вслушиваясь в каждый скрип, но дом был тих. Впервые за все это время я спала глубоким, тяжелым сном без сновидений.

Вторая ночь. Снова тишина. Третья. Четвертая. Он перестал приводить женщин. Совсем.

Сначала я испытала огромное, почти пьянящее облегчение. Я спала. Я впервые за много недель начала высыпаться. Темные круги под глазами посветлели, я перестала вздрагивать от каждого шороха.

Однако, к концу недели облегчение сменилось тревогой. Эта тишина была неестественной и громкой. Она давила на уши. Его предыдущая тактика была жестокой, но понятной. Он хотел сломить меня шумом и развратом. А что он хотел теперь?

Тишина стала новой формой пытки. Более тонкой и изощренной. Раньше я молила о тишине, а теперь она сводила меня с ума. Я лежала в темноте и слушала. Но теперь я слушала не стоны чужих женщин, я слушала его.

Я слышала, как его машина поздно вечером въезжает во двор, как он тихо хлопает дверью. Его тяжелые, усталые шаги в коридоре, звук открываемой двери в его кабинет. Я слышала, как он наливает себе виски и тихий звон стекла о стекло. Иногда я слышала его приглушенный голос, когда он говорил по телефону.

Я невольно начала изучать его распорядок, его привычки и его одиночество.

Раньше он был для меня просто монстром, источником шума и унижения. А теперь, в этой оглушающей тишине, он становился человеком. Человеком, который поздно возвращается с работы, в одиночестве пьет виски и пытается удержать на своих плечах целую империю.

И эта мысль была страшнее любых стонов за стеной, и я начала думать о нем. Не как о своем тюремщике, а как о ком-то еще.

Теперь эта тишина стала его новым оружием. Она заставляла меня забыть о ненависти и начать прислушиваться к чему-то другому. К тому, что происходило не только за стеной, но и внутри меня самой.

Это было затишье, но я знала, что за таким затишьем всегда следует буря. И я боялась даже представить, какой она будет.