38. Как же меня угораздило?

Роман.

Джен висела на мне, впиваясь в шею острыми ногтями, и настойчиво кусала мои губы, чтобы я ответил на ее поцелуй. Пока я соображаю, как все это выглядит со стороны и, что Лида присутствует при этом отвратительном спектакле одной хреновой актрисы, проходят секунды. Мой мозг судорожно начинает рисовать картинки того, как Лида снова уходит. Нет. Убегает. Бросает меня опять.

Это видение срабатывает как удар обухом по голове, и я, наконец, понимаю, что надо бы отцепить от себя Джен. Потому что это не моя женщина. Моя — стоит рядом и смотрит.

Я никогда не боялся того, что Джен бросит меня, не боялся больше не увидеть ее глаз, не услышать смеха. И всегда боялся, что в мою жизнь придет та женщина, которая изменит мое презренное отношение к любви. Но на самом деле все оказалось не так страшно. Да, черт возьми! Любить это не страшно! Страшнее, когда человек, которого ты любишь уходит.

И вот она уходит.

Я вижу ее маленькую фигурку в смешных ботинках, растрепанные косички, которые она заплетала перед тем, как надеть шапку, и улавливаю носом, как пес, остатки ее аромата, исчезающего вслед за ней.

Нет. На этот раз я ее не отпущу. Я все объясню. Она поймет.

Почему-то мне хочется в это верить.

Я отдираю цепкие пальцы своей бывшей, и бегу за Лидой.

— Лида, не надо, — в блестящих мокрых глазах я вижу боль и обиду. Лида смотрит на мои губы, к которым только что прикасалась Джен. Рукавом я вытираю их, желая избавиться от ее запаха, чтобы от нее в моей жизни больше не осталось и следа, — я тебе все объясню.

— Ромочка, а это кто? — Джен прижимается к моей руке, рассматривая Лиду, и метит территорию, потираясь лицом о мою одежду.

— Это моя девушка. Лида, — я надеюсь, Джен, как нормальная, адекватная и знающая себе цену женщина тут же отстанет от меня. Зря.

Лида горько усмехается, опуская глаза, а Джен цепляется еще крепче.

— Какая девушка, котик? У нас же свадьба! — она невинно хлопает ресницами, делая вид, что ничего не слышит и не понимает.

— Значит так! Рома, ты сейчас разберешься со всем этим, а мы пока с девочками чайку попьем. Ира, идем! — мама встает между нами и по ее взгляду ясно, что у меня есть полчаса.

Да. Разобраться надо. Видимо, я плохо умею объяснять, если с первого раза до этого семейства не дошло. Попробую еще раз.

Я резко развернулся в сторону крыльца, на котором стоял мой отчим и несостоявшийся тесть. Они наблюдали за происходящим и были несказанно рады моему фиаско.

— Ромочка, я замерзла. Обними меня! — сзади жалобно пищала Джен. Даже не стану оборачиваться.

Я влетел в двери, расталкивая этих шакалов, что портили мою жизнь последние годы. Хватит. Больше не буду пытаться выглядеть хорошим в чьих-то глазах.

— Рома, ты сейчас не прав, — отчим подал голос, проходя в гостиную, — Громовы — не те люди, с которыми можно так поступать.

— То есть, кинуть меня можно, а Громовых нет?

— Да кто тебя кинул? Все же в семье остается! Какая тебе разница, чья фабрика?

— К чему тогда были все эти подставы?

— А чтобы ты спесь свою сбил. Слишком уж самонадеянный щенок вырос. Весь в папашу!

Отчим всегда старался уколоть и унизить меня, и я всегда молчал, чтобы не ссориться с ним при матери, которая тяжело переживала семейные скандалы. Встречи со мной один на один Витя избегал, находя нелепые причины. Теперь же, когда мать ушла, но он остался под покровом Громова, его жало снова вылезло.

Мой кулак прилетел в скулу этого жалкого жабеныша, и тот, перекинувшись через спинку дивана, упал на пол.

Я испытал такое облегчение и радость внутри, каких не испытывал давно. Надо было раньше это сделать! Правильно говорят психологи, что не нужно носить в себе эмоции. Никакая груша в зале не сравнится с живой рожей унылого говна, пытающегося испохабить твою жизнь.

На грохот сбежались остальные, но что странно, ни один из них не подал руки отчиму.

Брат только покачал головой, и поднялся наверх, а Громов, подошел к бару и налил два бокала виски, предлагая один мне. Джен молча стояла в стороне, наблюдая и не вмешиваясь, что мало на нее похоже.

— Я долго ждал от тебя решительных действий, — отпивая, он не сводил с меня глаз, — и теперь уверен, что лучшей партии для своей дочери не найду.

— Я не собираюсь связывать судьбу с женщиной, предавшей меня.

— А ты не думал, что эта ситуация была подстроена только для того, чтобы твои глаза, наконец, раскрылись. Чтобы ты избавился от своего отчима, который портил твою жизнь с самого детства? Думаешь, мне нужна твоя фабрика? Он перекупил ее. Я лишь помог. И только для того, чтобы ты наконец восстал! Мой зять должен быть расчётливым хищником, а не подстраиваться под желания мамочки.

— Как трогательно! — я похлопал выступлению Громова под стоны Виктора, до сих пор валяющегося на полу.

— Я дал тебе время подумать. Но вместо правильных выводов, ты сделал неверные умозаключения. Еще и дочь мою обидел. А ей, между прочим, нервничать нельзя.

Его надменный оскал был равен удару под дых. Нервничать нельзя? Какого хрена?

— Да-да, сынок, поздравляю!

Он подошел, буквально вкладывая стакан с виски в мои пальцы, а я никак не мог понять, как же меня угораздило вляпаться во все это.

Из меня будто душу выдернули. Одна фраза, и вот я в пустоте, в одиночестве, в болоте, из которого хрен вылезешь.