46. Мне надо пережить это в одиночестве…

Роман.

Да. Это были они. Люди, портившие мою жизнь, пытающиеся заставить меня играть по их правилам, желающие сделать из меня марионетку, удобного мальчика, заглядывающего в рот пасынка и послушного зятя.

Без капли жалости к лежащим передо мной трупам в скрюченных позах, я подписал документы. Не опознать этих шакалов было невозможно: в холоде их тела отлично сохранились.

Надменная фирменная ухмылка Громова застыла вечной маской на бледном лице. Невероятно! Но даже со смертью он решил поиграть в игру «кто кого», а глаза отчима навечно оставили на себе печать ненависти ко всему, что происходит без его ведома.

Доигрались, короли жизни, мать их. Стихия доказала им, что даже те, кто играл жизнями сотен людей, бессильны перед ней.

Следователь отдал мне личные вещи покойных, и я поспешил вернуться домой. Наверняка, мама места себе не находит. Да и Лида переживает.

Передо мной возник ее взгляд, полный слез, страха, отчаяния за мою судьбу.

Губы сами растянулись в улыбке. Никто раньше, кроме матери, так не беспокоился обо мне. Приятно? Да. И трогает до самой глубины души, которой я не ощущал до встречи с ней.

Я бросил кейс с инициалами Виктора на переднее сидение, и он, щелкнув замком, раскрылся.

Ничего особенного: бумаги, документы, карты памяти…Но в груди появилось странное ощущение холода и опасности. Интересно, с чего бы? Ведь полиция уже видела эти бумаги, сняла копии и, если бы там было нечто противозаконное, угрожающее чьей-то жизни, наверняка, оставила бы оригиналы в деле.

Я потер замерзшие ладони друг о друга, чтобы кровь хоть немного прилила к пальцам, и взял первый попавшийся договор.

Сердце замерло при первом же взгляде на написанное. Онемевшими руками, не дыша, я стал просматривать содержимое кейса: каждый лист, один за одним подтверждал мои опасения — я — нищеброд.

Мой юрист, человек, которому я доверял последний десяток лет своей жизни, который вытаскивал из задницы мои заводы, играючи решающий дела гостиниц просто оказался предателем. Все эти годы он изображал из себя не то что сотрудника, помощника, радеющего за мой бизнес, но и казался мне другом. А в результате…оставил меня ни с чем.

Зато Джен и Димка, судя по бумагам, становились собственниками моего бизнеса.

Черт!

В ярости, я ударил по твердой как камень панели, и разломанный пластик защемил кожу.

Суки! Твари!

Выплеснув гнев в бездушном пространстве ни в чем не повинного авто, я завис.

Тишина внутри меня пугала.

Больше я не чувствовал ничего: ни боли, ни обиды, ни ненависти.

Так не бывает. Люди не могут быть такими ублюдками.

Не чувствуя ни голода, ни жажды, остаток дня я катался по городу, прокручивая в голове только одну мысль: «Как же я мог так ошибаться?» И вернулся домой лишь тогда, когда стемнело.

Мама и Лида выбежали встретить меня на крыльцо, как только фары моего автомобиля осветили глубокий мрак леса, виднеющегося из окна гостиной.

Идиот. Мама ведь так ничего и не знает. Я должен был сначала рассказать ей, и потом уже убиваться своей глупостью и никчемностью.

— Ничего не говори, сынок. Я все знаю, — мама обняла меня за шею, а у меня даже не было сил поднять руки, чтобы обнять ее в ответ.

— Нет, мам. Не все.

Тяжелый кейс шлепнул о стол, и я поплелся в свою комнату.

— Ром… — дрожащий голосок тут же стих. Не могу. Не хочу. Даже Лиду.

Она не пошла за мной. И я очень благодарен ей за это. Мне надо побыть одному. Мне надо пережить это в одиночестве.