47. Ром, ты и правда, дурак

Лида.

Рома был мрачным. Не как туча. Как вязкое болото в ночном лесу.

Ссутулившийся, поникший, почерневший…он, не обращая внимания на меня, ушел в спальню и закрыл ее на замок, давая понять, что не хочет меня видеть.

Несколько шагов я все же плелась за ним в надежде, что он обернется, скажет хотя бы одно слово, но он молчал и не оборачивался.

Я вернулась к Регине, которая уже сидела на полу, обложенная бумагами, и только качала головой, прикрывая глаза.

Видимо, смерть мужа ее расстроила не так сильно, как то, о чем говорилось в бумагах.

Регина сама рассказала Джен о смерти ее отца, и та тихо засела в своей спальне. Она вышла лишь раз, чтобы Регина поговорила с доверенным лицом Громовых об организации похорон и репатриации тела.

Дима, услышав последние новости, равнодушно кинул «угу», заварил себе чаю и заперся в своей спальне.

Что было делать мне я совершенно не знала и не понимала, как правильно себя вести. Было очевидно, что теперь всем не до меня, и лучшее, что я могу сделать — это уехать. Вместе с Иркой.

— Не обижайся на него. Для Ромки это такой удар… — Регина обнимала меня на прощанье у порога, а Рома уже ждал за рулем своего автомобиля.

За завтраком она спешно рассказала мне о том, что он остался ни с чем, и ему потребуется время, чтобы переварить это и начать что-то предпринимать. А пока, у их семьи появились неотложные дела, и она очень надеется, что я пойму все правильно, и не стану делать поспешные выводы.

До самого аэропорта мы ехали молча. Ирка делала вид, что спит на заднем сидении, а Ромка смотрел только на дорогу, будто меня и не было рядом.

Все, дорогая. Закончилась твоя сказочка. Хорошего понемножку, как говорила моя бабушка.

Как только мы остановились у входа в аэропорт, Рома отстегнул свой ремень.

— Не надо. Я сама, — я едва сдерживала слезы, но он сделал вид, что не слышит.

Я взяла свою сумочку, вытерла глаза и потянулась к ручке, чтобы открыть дверь, но Рома уже предлагал мне свою ладонь.

Горло сдавливали слезы. Почему он так ведет себя? К чему все эти знаки внимания, если наши каникулы закончились? Ну остался он ни с чем. Но я-то здесь при чем? Неужели нельзя поговорить со мной, объяснить?

Я, не приняв его руки, выпрыгнула из высокого внедорожника и обогнув Рому, тупящего взор на чавкающий снег под ногами, пошла за своим чемоданом, который Ирка уже успела достать.

Каждый свой шаг я ждала, что он вот-вот возьмет меня за руку, позовет, остановит, но он молчал и бездействовал. Выходит, я была права: сказочке конец. Спасибо, хоть до аэропорта довез.

Заставляя себя гордо смотреть только вперед и не оборачиваться, чтобы последний раз взглянуть на Рому, я вошла в кишащий народом зал.

Всё.

Теперь точно всё.

И тут-то меня прорвало.

Сил сдерживаться не было. Ирка трясла перед моим лицом влажными салфетками, а я размазывала по лицу слезы, и ревела навзрыд, не стесняясь туристов, косо поглядывающих на сумасшедшую русскую, ревущую, сидя на чемодане посреди зала регистрации.

— Вытри нос! — скомандовала Ира, от чего я заревела еще громче, — нос вытри, твою мать! Давай быстрее!

Она жестко отбросила мои ладони и сама принялась смывать следы моей истерики с лица, приговаривая, что я дура. А я в принципе, была не против. Дура. Действительно дура!

— Лида!

Я тут же узнала руки, притянувшие меня к себе.

— Прости меня, девочка моя. Я идиот.

Глазами, полными слез, я не могла видеть его лицо, но зато прекрасно чувствовала его губы на своих.

Рома прижимал меня так крепко, что я с трудом могла дышать, но я была не против даже умереть, лишь бы он никогда не отпускал меня.

— Маленькая моя, я дурак.

Внутри меня расцвела улыбка. Надо же! Еще минуту назад я говорила тоже самое о себе.

— Я люблю тебя! Люблю больше жизни, Лида! Но теперь я ничего не смогу дать тебе, я нищий. Влюбленный и нищий. Зачем тебе это?

— Ром, ты и правда, дурак!

Я снова потянулась к его губам, не в силах терпеть. (3303c)

Мы стояли вот так, прилипнув друг к другу, еще долго, пока не закончилась регистрация на рейс. Ира демонстративно закатывала глаза и вздыхала, показывая на часы. А мы говорили, обещая каждую минуту посылать друг другу сообщения, и целовались распухшими губами.

— Я скоро приеду. Обещай не реветь! — Рома коснулся подушечкой большого пальца внешнего края глаза, где и так пекло от соленых слез, высохших совсем недавно.

— Я буду стараться, — глотая подступающий к горлу комок, я пыталась не разреветься прямо сейчас. Неужели не конец?