Глава 25 ГУАДЛААХЕ

День ожидался особенно жарким и душным даже для этого, жаркого и душного лета. Ящерицы и змеи попрятались под камни. Прочая живность — горные куницы, шакалы, коты и суслики вообще не казали носов из своих укрытий — бегать по такой жаре в шубах дурных нет.

Горы блестели под солнцем и казались белыми, словно в снегу — но вид их никого не обманывал. Там на камнях был форменный ад — яйца можно без сковороды жарить.

И сейчас он туда пойдет… Странное животное — человек.

Эшери наполнил тыквенную флягу не водой, а травяным отваром, слабосоленым, и подвесил на пояс. Большого запаса он брать не стал — если до Каего Пальца нельзя дойти с одной флягой — значит до него вообще дойти нельзя.

По той же причине не брал припасы. Днем по такой жаре есть не захочется, а ночью оголодавшая живность обязательно вылезет и кто-нибудь из них окажется неосторожен, чтобы попасться голодному магу. Уж змею-то он точно добудет.

Мясо змеи мягкое и нежное, а если его правильно запечь в углях, с нужными травами, кисет с этой сухой драгоценностью он все же взял с собой — не огрузит, так с ним никакие мидии в вине не сравнятся.

…Тамире до сих пор косилась на него, как лошадь на пожар. Дворян она навидалась всяких, правда, больше мелких — и твердо знала две вещи: они всегда требуют самое дорогое и им всегда невкусно.

Вид целого герцога, с удовольствием наворачивающего простую чечевичную похлебку, будил в ней почти религиозный страх. Но не объяснять же, что бывали времена, когда даже такая похлебка за счастье казалась…

Катиаш сидел под олеандром и гладил собаку.

Эшери про себя помянул ад и демонов, он надеялся уйти потихоньку, чтобы избежать этого разговора, выбрал тропу наверх — дальше они все равно сходились, и верхняя была короче, но гореть на этих камнях было счастьем сомнительным.

Эшери надеялся на щит… и Катиаш просчитал его, как ребенка.

— Доброго Утра вашей светлости…

— Доброе, — кивнул он и присел рядом. Нарвался — так нарвался, чего уж теперь.

— Говорить с тобой хотел, — обстоятельно, как принято у крестьян, начал хозяин.

— Говори, — Эшери улыбнулся. Катиаш ему нравился, он был похож на камень: твердый, спокойный, несуетливый. Готовый выдержать все, что посылает небо — хоть снег, хоть эту адову жару.

— В отряд к тебе хочу.

Эшери промолчал. Не потому, что не хотел отвечать. Он знал эту повадку местных — делать длинные паузы чуть не после каждой фразы. За это их считали тугодумами. Даже анекдоты ходили во множестве. Но Монтрез быстро разобрался, что это была не медлительность ума, а местный этикет. Считалось хорошим тоном дать собеседнику возможность высказаться, возразить — а то и выругаться, если ты уж совсем глупость спорол.

А если собеседник молчал — вот как сейчас молчал Эшери, значит, был согласен или, по крайней мере, готов слушать дальше.

— У меня к бритым счет длинный. А времени немного. Надо бы закрыть… — Монтрез щурился на солнце, медитативно зачерпывал пятерней сухой песок и высыпал обратно. — Возьмешь?

— Не сейчас, — коротко ответил он.

— Э-э… — Такого Катиаш не ждал. Готовился возражать, что не смотря на почти полную слепоту он пригодится.

— Я знаю, что пальцы у тебя ловкие, и по горам, если в связке, ты идти сможешь. Обузой не будешь.

Катиаш несколько раз кивнул. Это были именно те слова, которые он хотел сказать большому вельможе с мягким голосом, который жил в его доме как гость, сидел за его столом, спал на продавленном тюфяке, брошенном на пол… И трепал захватчиков его земли как пес — тряпку. Иногда до чуткого носа Катиаша доносился запах гари, а потом приходила сладковатая нота тлена. Это всегда означало, что очередной отряд бритых нашел свой конец в этих горах.

Но отрядов этих было много, и они все прибывали и прибывали, грамотно обкладывая горы, продвигаясь по удобным дорогам и занимая деревню за деревней.

Не нужно быть стратегом, чтобы понять — Эшери и его людей выдавливали по двум направлениям: на юг, к пустыне или на запад, где высились Каевы Пальцы — скалы, которые считались абсолютно неприступными и ни к чему не годными кусками камней.

Эшери не обольщался — перекрыть поток фиольских отрядов через границу он не сможет. Это не портальная арка, которую достаточно просто взорвать. Граница проходила и по суше, и по морю, новые "бритые" прибывали два раза в семидневку, и оставаться в Демоновой Песочнице (так местные звали горный район на подошве Седла) было самоубийством.

Для того, чтобы остановить приток фиольцев, нужно было остановить войну. Никак иначе эта задача не решалась.

Угробив анеботовые шахты, Эшери грандиозно напакостил Священному Кесару. Тот это оценил и весьма высоко — до Монтреза дошли слухи, что за его голову, отделенную от тела, Кесар пообещал заплатить изумрудами по ее весу.

Теперь хорошее дело надо было продолжать: фиольцы лезли в песочницу и пытались раскопать шахты, им было необходимо портальное серебро. За его добычу Кесар был готов платить не только изумрудами, но и жизнями своих подданных, которых "летучие отряды" Монтреза с той же, изумляющей периодичностью закапывали там, где встречали.

Но отрядов становилось все больше, а силы Золотого Герцога или, как его все чаще стали называть в окрестных селениях, Золотого Кота таяли.

Его армия могла пополняться лишь за счет беженцев из занятой Кайоры — но "бритые" перекрыли дороги и каждого, кто направлялся в горы с узелком за спиной "навестить родню" — просто и без затей разворачивали назад.

Продолжать в том же духе означало героически угробить своих людей и вручить Кесару Кайору. На блюдечке. С каемочкой любого цвета, по желанию Бога Живого. А значит, разведка Пальцев из разряда "важное, но не срочное" перемещалась в папку "фитиль уже горит".

— Почему сейчас не берешь? — спросил Катиаш.

— Потому что ты только что женился.

— И что? — удивился хозяин, — мне это как-то помешает бритых резать?

— Тамире и так в жизни горя хватило. Дай ей хотя бы один месяц счастья. Когда не нужно бояться, что муж может не вернуться. Через месяц собирай сумку.

Каменное лицо Катиаша, изрезанное морщинами и выдубленное солнцем не изменилось, просто не могло, но хриплый голос стал другим.

— Скажи, она и в самом деле такая красавица?

— А как ты сам-то думаешь? — лукаво прищурился Эшери.

— На ощупь… кесаревна. Но ведь такая за меня бы не пошла?..

— Не факт. Женщины любят не красивых, богатых или коронованных. Они любят своих.

Они еще немного посидели, думая каждый о своем, а потом разошлись, не прощаясь вслух, но мысленно желая другому удачи.

Тамире уже давно встала и хлопотала по хозяйству. Увидев мужа она тихонько выдохнула.

— Не ушел.

— Кот сказал — через месяц. Дал нам с тобой время, жена.

— Меня, значит, пожалел, — Тамире покачала головой, дивясь.

— Э-э-э… Странное дело, слепой я, а не видишь — ты. Жалости в его светлости горсточкой не зачерпнуть. Нет ее там. А то, что тебе жалостью кажется, это… другое, жена.

— Право сеньора, — вдруг уверенно сказала Тамире. — Это ведь не только право первой ночи. Это право решать за людей, как будет лучше, чтобы лучше было всем.

— Его светлость — истинный сеньор, — согласился Катиаш, — хорошо, что он близкий родич нашей баронессы. И — плохо.

— Плохо-то почему? — удивилась Тамире.

— Женился бы на ней и правил тут. Его Кайора уже приняла, а кто там госпоже достанется и как с землей поладит — кто знает. Арагенов, вон, повесили.

— Еще мало им, — зло сощурилась Тамире, вспоминая жадные и жесткие руки наместника Кайоры, оставившие немало синяков на ее тонкой коже.

— Забудь, — твердо сказал Катиаш, — забудь как не было. Считай, что я тебя девушкой взял.

Тамире вдруг рассмеялась, весело, запрокидывая голову так, что солнце запуталось в пушистой косе.

— Ой, уморил! А сын у меня откуда?

— Небо послало, — так же спокойно отозвался Катиаш.

Маркиз ждал у "Уплывшего моста"… Прикольное сие местечко в народе прославилось тем, что некогда через ручей, который средняя курица совершенно спокойно переходила вброд, кому-то взбрела фантазия перекинуть мостик.

Сильнее всех был удивлен и возмущен сам ручей. В ближайшее половодье он, никогда, даже на памяти стариков, не хулиганивший, разлился до размеров бурной речки и снес мост в синие дали.

Больше над ручейком так не шутили, а он не безобразил. Сейчас брод был в полном порядке — несколько крупных камней, выступавших над водой, вполне решали проблему переправы не только для мимо проходящих куриц, но и для всех желающих.

Маркиз был гол по пояс, бумажная блуза обматывала голову. Жилистый торс так загорел, что его можно было принять за выходца из пустыни Нимби, где, по слухам, жили совершенно черные люди.

— Из города выбрался нормально?

Парень пренебрежительно фыркнул:

— Раздали солдатам амулеты, обнаруживающие магов — это у них называется "усилить патрули". Видимо, если прикатят какую-нибудь полудохлую баллисту, это будет означать: "укрепить оборону с помощью артиллерии".

— Мне нравится твой настрой, — признал герцог. Презрительное отношение к опасности, обычная дань юношеской браваде, к удивлению Эшери прекрасно сочеталось в парне с разумной осторожностью. В итоге, презирая врага на словах, на деле Маркиз относился к фиольцам очень серьезно. Что и позволило ему стать отличным связным между городом и горами.

— Прибыл еще один корабль. Сорок бритых. Жрец, — коротко отчитался он, — сейчас в казармах. Через семидневку пойдут в горы.

— Встретим, — кивнул Эшери, — как раз цветы поспеют.

— Огненные? — понимающе усмехнулся Маркиз.

— А как же. Все по этикету. Нам для дорогих гостей ничего не жалко — ни болтов, ни огня, ни стали. Мы вообще парни не жадные. Последним поделимся, только бы гости ушли довольными… а лучше, чтобы вообще не ушли. Из Аверсума новости есть?

— А как же, — передразнил Маркиз и расплылся в довольной улыбке, — в Шиаре целый корпус утопили.

— Брейер?

— Генерал Райкер. А еще, говорят, но это не точно, будто Император Феро повесил.

— Своего секретаря? За что?

— Приказ о переброске подкрепления войскам почти на целые сутки "потерял"…

— За что? — мягко повторил Эшери.

— Ну… за шею, наверное.

— Зря. Надо было за яйца. Император добр и милосерден не по делу.

Маркиз уже не косился. Привык, что бархатные ножны прячут острую сталь и удар не медлит.

— А еще, указ об опекунстве подписан. Ты — полновластный хозяин Кайоры до совершеннолетия твоей кузины или до ее замужества.

— Хорошо, — кивнул Эшери, — на всякий случай пусть будет. Купцов пугнуть или еще кого… кто арбалетов не боится.

— А есть те, кто боятся?

— Здесь — вряд ли, а вообще — встречаются. Что ты на меня так смотришь — я сам видел!

Путь их лежал вверх по руслу почти высохшего ручья, через некоторое время и вовсе пропавшего с глаз. Изредка встречались камни, из под которых тянуло водой, но чем дальше — тем реже.

— Местные говорят, что Каевы Пальцы — это нагромождение совершенно голых камней, без воды, без растений, — задумчиво поделился Маркиз.

— Местных в Кайоре нет. Они полностью "вычищены" два века назад.

Гуадлаахе, дивный сад,

Где расцветает даже серый камень

Подобно огнеглазому цветку

Что пьет росу из солнечного зева

И дарит мир желанной красотой.

Гуадлаахе, музыка снегов,

Недосягаемых — чем более желанных,

И трель воды, стекающей в ладонь

Иссохшему от жажды саари

Три капли влаги — жизни три мгновенья.

Гуадлаахе, больше счастья нет

Чем все вернуть до капли, до песчинки -

И умереть, тебя благословив…

Как умирает на закате солнце.

Прошла почти целая короткая клепсидра, прежде чем Маркиз, впечатленный гораздо больше, чем был готов признать, осторожно спросил:

— Что это? Я понял, что стихи, но ведь не твои?

— Это эпос народа саари. "Песня камня". Единственное, что сохранилось от их культуры после похода Кая.

— Ненавижу войну, — вырвалось у парня как-то само собой. Через мгновение он уже устыдился своего порыва и предпочел бы сделать вид, что ничего не говорил.

— Война — это всегда ошибка, — мягко сказал Эшери, — дипломатов или глав государств, которые не сумели договориться миром. Ее лучше не допускать. Или поскорее исправить. Эмоции здесь лишние: ненависть, любовь — это все хорошо для мира. Войне нужны холодные головы.

— Но неужели от такой красоты вообще ничего не осталось?

Эшери испытующе взглянул на Маркиза, встретил упрямый взгляд мальчишки. И неожиданно весело улыбнулся.

— Вот, заодно, и поищем. Вдруг повезет.

Солнце карабкалось все выше, каменистая земля ощутимо нагрелась, припекая даже сквозь плотную кожу обуви. Пора было подумать об укрытии. Впереди замаячили нагромождения огромных булыжников, похожие на игрушки великанов. Там можно было надеяться найти хоть какое-то подобие тени.

— Каждый раз, когда я буду мерзнуть, я буду вспоминать это день и думать — Боги Претемные, какое счастье, что мне холодно! — выдал Маркиз.

Эшери не стал философствовать, а просто согласно кивнул. Его тоже достала жара.

Это не была пещера в полном смысле слова — скорее, небольшое углубление в скале, но оно давало хоть какую-то тень. Эшери создал слабенький воздушный вихрь и закрутил его кольцом. Сразу стало на порядок легче.

— Я думал, ты этого не можешь, — откровенно сказал Маркиз, блаженствуя под искусственном ветре. — Сильные маги лажаются, когда нужны тонкие воздействия. Канал слишком мощный, как ни извернись, а силы выплескивается больше, чем нужно. Примерно то же самое, как пытаться вместо столовых приборов использовать оглобли для телеги…

— Так и есть, — кивнул Эшери, подставляя ветру быстро высыхающее лицо, — Я, например, "ночное зрение" сделать не могу. Самая простая вещь, все умеют, а мне — никак, хоть серебром рассыпься. Это потому, что родственная стихия — свет и огонь. Солнце ведь тоже огонь. — заметив расширившиеся глаза Маркиза, Эшери кивнул, — почитай "Космогонию" Эйка Сая. Солнце — это большая плавильная печь, которая медленно остывает после окончания серьезной работы.

— Работы? Какой? — парень понял, по глазам было видно — понял. Но не поверил себе. Решил проверить.

— В этой печи был отлит наш мир, — подтвердил Монтрез.

— Век живи — век учись, — покачал головой парень.

— Дураком помрешь, — подколол Эшери. — А вихрь… Я не воздушник, поэтому тут немного легче не переборщить. Но тренировался долго. Пока научился — в поместье Монтрезов такие ураганы были, коровники сносило.

— Вместе с коровами? — зачем-то уточнил Маркиз.

— Первый раз — да. А потом я уже умный был, тренировался когда коровы в поле…

— Какие шокирующие подробности я о тебе узнаю, — пробормотал Маркиз, — слушай, я бы сейчас пять… нет, пожалуй, все-таки четыре эра отдал, чтобы разуться.

— И что мешает? — не понял Эшери.

— Вчера мне этого сделать не удалось. Закрутился, понимаешь, с делами, — Эшери хмыкнул, представив эти "дела": засаду на какой-нибудь крыше в порту, а потому кружной путь по городу с длинными "петлями", чтобы сбросить возможный хвост. — Боюсь, если я это сделаю сейчас, нам обоим придется спасаться бегством из этого гостеприимного местечка. А там, снаружи — настоящий ад.

Эшери улыбнулся.

— Ну ты попробуй, вдруг выживем, чем демоны не шутят.

— А ты отважный человек…

Маркиз с сомнением посмотрел на свои сапоги, довольно грубые, но прочные. Но все же стянул сначала один, а потом и второй.

— Бездна! Снимай эту пакость, немедленно!!!

Вассал подчинился повелительному голосу сеньора раньше, чем сообразил, что к чему. Носки полетели в дальний угол пещерки, но коснуться камня не успели, огненный шар уровня этак третьего, не меньше, испепелил их в полете… Маркиз едва успел заслониться от вспышки ладонью.

— Извини, — в голосе Монтреза не чувствовалось никакой вины, — машинально, веришь?

— Верю, — Маркиз пошевелил пальцами ног, едва сдержав стон удовольствия — вдруг еще не так поймут? Потом плюнул на все и сунул ноги прямо в воздушный вихрь.

— Небо… Жизнь — невероятная вещь. И я ее обожаю, — объявил Маркиз, блаженно улыбаясь. И через несколько мгновений уже спал сном младенца, даже тихонечко посапывал, не обращая внимания на то, что под ним — только жесткий камень.

Эшери отдых пока не требовался. Он вообще спал мало — с детства и всегда считал такое положение дел подарком судьбы. У него было дополнительное время, а время почти всегда бесценно.

Он распотрошил сумку и, собрав походную треногу, попытался сделать то, что никак не удавалось в хижине у Катиаша — посмотреть вблизи на Каевы Пальцы. Но заклинание почему-то сбоило, раз за разом показывая серый туман или обрываясь посередине.

Если бы речь шла о вражеском укрепленном лагере, о той же Кайоре — или просто о чужом доме, хозяин которого не поскупился на защиту от любопытных, Эшери бы решил, что его "отсекают".

Но "Пальцы" необитаемы… Или все же нет?

Так или иначе, цель оставалась прежней — "Пойди и узнай". Девиз разведчиков очень нравился Эшери, гораздо больше пафосного родового: "Не уступаю!" Отец видел в нем непреклонность скалы, стоящей над морем. А Эшери — печальную негибкость и — уязвимость той же скалы, вытекающую как раз из негибкости.

Задумался он не в тему, упустил нить заклинания… Если бы это была огненная магия, последствия оказались бы страшными. Справедливости ради, творя нечто даже потенциально опасное, Монтрез всегда был предельно собран, а вот обычная следилка… что она может? Пошатается и развеется.

Жизнь в очередной раз доказала, что она гораздо богаче наших представлений о ней. Небольшое зеркало вдруг потемнело, словно заклинание таки сработало, и удивленный Эшери увидел кузину.

Алета, в открытом вечернем платье и с вежливой, ничего не выражающей улыбкой смотрела прямо на него… Через мгновение герцог понял, что смотрит она на кого-то, кто стоит за ним и едва поборол желание оглянуться — настолько пытливым и настороженным был этот взгляд.

Девушка отступила на шаг. Потом еще… Изображение заслонила спина, обтянутая дорогим темным камзолом с узким золотым кантом и мягкая волна черных волос. Кузина неожиданно выпрямилась, сощурилась и что-то сказала… Губы ее нервно подрагивали. Спина, затянутая в камзол, шевельнулась и сместилась, возник профиль… Император!

Но как это может быть, а? Резиденция защищена от удаленной слежки в три слоя, ее невозможно побить даже сильнейшему "зеркальщику", потому что она запитана от стационарного кристалла — накопителя. Пытаться его продавить все равно, что пытаться выпить море, не отсекая рек, впадающих в него. Он все равно наполнится снова.

А Рамер Девятый вдруг шагнул вперед, сгреб Алету за плечи, притянул к себе и, наклонившись, поцеловал в губы. Поцелуй был не агрессивным, но каким-то подчеркнуто-собственническим. Словно Рамер Девятый Имел Право — и сейчас он утверждал это право, не считаясь с обстоятельствами, абсолютно уверенный, что его признают…

Алета попыталась отстраниться, уперлась руками ему в грудь, но он, похоже, даже не заметил этой попытки сопротивления. Он обнимал ее губы своими, пробовал на вкус — и этот вкус ему нравился, доставлял удовольствие… настолько, что, в какой-то момент желание утвердить право сменилось благодарной нежностью.

Похоже, мужчина и сам был удивлен, что обнаружил в себе это странное чувство, наверное, завалявшееся где-то в дальнем уголке души по недосмотру. А обнаружив — обрадовался, словно нашел клад и, не долго думая, выплеснул всю эту нежность на Алету — потоком, водопадом, рекой…

Тонкие пальцы кузины, скрюченные и побелевшие расслабились, разжались — и вдруг снова вцепились в его воротник, желая то ли удержаться, то ли удержать.

И император улыбнулся.

Если бы это была улыбка собственника, самца, которому покорилась очередная игрушка — Эшери бы разбил зеркало. Рукой, магией — как угодно, он бы не удержался.

Но это была не она. Его Императорское Величество улыбался, поглаживая плечи Алеты, затихшей в кольце его рук, и выглядел удивленным, обрадованным и каким-то странно умиротворенным.

Эшери с подозрением вгляделся в глаза повелителя — и выругался сквозь зубы. Зрачки были вертикальными.

Картинка погасла.

Что это было? Игра воображения? Его беспокойство за кузину? За это говорило многое. Дворец нельзя было нащупать удаленно, расстояние для походной треноги было слишком велико, она "пробивала" дай Боги двадцать — тридцать миль и то если между объектами не было серьезной преграды. Да и "зеркальщиком" Эшери был неопытным.

Что против? Время — в окнах дворца как раз занимался закат, по разнице времени самое оно. Обстановка — такой комнаты в резиденции Эшери раньше не видел, цвет и узоры обивки на стене и резьба на двери были незнакомыми. Как и платье Алеты. Но все это легко списывалось на шутки подсознания.

О разнице времени он знал, и мозг легко мог подсунуть "правильную" картинку, платьев и интерьеров на своем веку повидал достаточно и даже под страхом повешения на рассвете не смог бы припомнить все.

Версия "игры воспаленного воображения", однозначно, выигрывала по очкам. Надо успокоиться и перестать ловить демонов в собственном кувшине для умывания. Их там нет.