Глава 10 · Камера хранения

До смены оставалось четыре часа, и Громов провёл их дома, за столом в Лёшкиной комнате, разложив перед собой тонкую тетрадку, как раскладывал когда-то снимки и анализы больного, у которого никак не складывался диагноз. Сорок ампул не могли исчезнуть сами по себе. Лёшка получил их двенадцатого октября, в картах не списал и Косте не отдал, потому что Костя в пятницу приходил за товаром с пустыми руками и жаловался, что Лёшка неделю ничего не приносит. Значит, ампулы где-то лежали, и лежали там, куда их спрятал человек, решивший выйти из игры и понимавший, что за ним могут прийти.

Громов перебирал варианты по одному, как перебирают возможные диагнозы, отбрасывая неподходящие. Дома Лёшка прятать бы не стал: мама убирала в квартире каждый угол, протирала книги по одной и, конечно, наткнулась бы на коробку с иностранными надписями. Шкафчик на подстанции тоже отпадал, туда в четверг ночью залез отравитель, и если бы ампулы лежали там, он забрал бы их вместе с бутылкой. У Кости или у кого-то из приятелей? Но Лёшка, судя по всему, никому из них уже не доверял. Выходило, что место должно быть чужим, надёжным, таким, куда можно прийти в любой момент и куда никто, кроме тебя, не заглянет.

Он в который раз перелистал тетрадку, пустые страницы в клетку, последнюю страницу со столбиком букв и цифр, и уже хотел закрыть её, когда заметил на внутренней стороне обложки, в самом углу, слабую карандашную надпись, почти стёртую, будто её написали, а потом пытались затереть пальцем. Он поднёс тетрадку к окну и разобрал: «Кв. Б417 — 3862». Квартира, решил он, какая-то квартира и номер телефона, может быть, девушки или ещё одного приятеля. Он переписал цифры на отдельный листок, сунул его в карман и пошёл собираться на смену, так ничего и не поняв.

На остановке троллейбуса, пока он ждал, ёжась от ветра, ему почудилось, что у табачного киоска напротив мелькнула кепка, сдвинутая на затылок, но когда он вгляделся, там стояла только очередь за сигаретами, и Громов решил, что после последних дней ему везде мерещатся враги.

* * *

На подстанции новость про сорок ампул уже знали все, хотя комиссия, казалось бы, никому ничего не говорила, и Громов в очередной раз убедился, что стены здесь действительно тонкие, как папиросная бумага. Кнышев, встретив его в коридоре, отвёл глаза и прошёл мимо, будто не заметил, а Серебряков, стоявший у окна с сигаретой, громко поинтересовался у медсестёр, не видел ли кто сорок венгерских ампул, а то Малинин, говорят, потерял, бедолага.

Зинаида Марковна перехватила его у двери склада, взяла за рукав и зашептала с неподдельной тревогой:

— Лёшенька, ты уж найди их, милый, ради бога, — сказала она, оглядываясь по сторонам. — Я ведь тебе их по журналу выдала, с твоей подписью, по требованию, всё как положено, а теперь с меня тоже спросят, куда смотрела, да почему столько сразу. Ты подумай, может, в машине оставил или дома где? Ведь не мог же ты их потерять, правда?

— Найду, Зинаида Марковна, не переживайте, — ответил Громов, и она благодарно сжала ему локоть и ушла к себе, а он ещё долго смотрел ей вслед, пытаясь понять, почему её тревога кажется ему такой искренней и почему от этого не становится легче.

Тамара Ильинична после разбора взяла отгул, и в эту ночь Громова поставили с Игорем Кириленко, молодым врачом лет двадцати шести, долговязым, в очках с толстыми стёклами, который год назад закончил институт и до сих пор, по словам дяди Коли, на каждом вызове крестился в кармане. Кириленко был вежлив, немного робок и явно слышал про разбор, потому что всю первую половину смены поглядывал на своего фельдшера с опаской, словно тот мог в любую минуту сбросить кого-нибудь с кровати.

Вызов пришёл в третьем часу ночи: «Ребёнок три года, задыхается». Адрес был в новом кооперативном доме в Тёплом Стане, в двенадцатиэтажке с лифтом, который, к удивлению Громова, даже работал. Дверь на девятом этаже распахнулась раньше, чем они позвонили, и на пороге стояла молодая женщина в ночной рубашке и наспех наброшенном халате, с растрёпанными волосами и таким лицом, какое бывает у матерей, которые уже решили, что их ребёнок умирает.

— Скорее, скорее, он не дышит, он синеет, я не знаю, что делать! — закричала она, хватая Кириленко за рукав и втаскивая в квартиру. — Он с вечера покашливал, а сейчас проснулся и не может вдохнуть, я его на руки, а он хрипит!

Из комнаты доносился звук, который любой врач, хоть раз его слышавший, узнал бы мгновенно: хриплый, лающий кашель, похожий на тявканье маленькой собаки, а между приступами кашля — натужный свистящий вдох. Малыш, светловолосый, в пижаме с зайцами, сидел на руках у крепкого мужчины в синем спортивном костюме, и тот держал сына неподвижно и прямо, как держат что-то очень хрупкое, и только желваки на его скулах ходили ходуном.

Кириленко побледнел. Он подошёл к ребёнку, неуверенно потянулся за фонендоскопом, выронил его, поднял, приложил к маленькой груди и тут же отнял, будто обжёгся, и Громов увидел по его лицу, что тот мысленно перебирает всё, что читал в учебниках, и не может вспомнить ничего, потому что мать за спиной кричит, а ребёнок хрипит, и в такие минуты у неопытного врача голова становится пустой, как вымытая кастрюля.

Над головой малыша проступили цифры: частота дыхания высокая, пульс частый, но кислорода в крови пока хватало. Система коротко подтвердила то, что Громов понял с порога: острый стенозирующий ларинготрахеит, ложный круп, отёк гортани на фоне простуды. Страшно, но не смертельно, если не паниковать самим и не пугать ребёнка ещё сильнее.

— Игорь Сергеевич, давайте в ванную, — сказал Громов негромко, так, чтобы слышал только Кириленко, и тот вцепился в эти слова, как утопающий в спасательный круг. — Горячая вода, пар, ребёнку станет легче. А я пока маму успокою, если вы не против.

— Да, да, конечно, в ванную, пар, — закивал Кириленко с облегчением и повернулся к отцу. — Товарищ, несите сына в ванную, пожалуйста, откройте горячую воду.

Громов подошёл к матери, которая стояла посреди комнаты, прижав кулаки к губам, и мягко взял её за плечи.

— Как вас зовут? — спросил он, заглядывая ей в лицо.

— Лена, — всхлипнула она. — Елена… Он умирает, да? Скажите мне правду, доктор, он умирает?

— Нет, Лена, не умирает, и не умрёт, — ответил Громов так уверенно, как говорил тысячам родителей в прошлой жизни. — Это ложный круп, у маленьких детей такое бывает при простуде, гортань отекает, и дышать трудно. Выглядит очень страшно, я знаю, но это проходит. Только есть одно условие, и оно зависит от вас. Малыш сейчас смотрит на вас, и если вы боитесь, он тоже боится, а когда он боится, он плачет, и отёк становится сильнее. Вы можете сейчас пойти к нему и улыбнуться? Всего на двадцать минут. Потом можете плакать сколько угодно, я вам даже платок дам.

Лена смотрела на него, и губы у неё дрожали, но потом она кивнула, вытерла лицо рукавом халата и пошла в ванную.

Ванная быстро наполнилась горячим паром, зеркало запотело, по кафелю поползли капли. Отец сидел на краю ванны с сыном на коленях, держа его прямо, мать присела рядом на корточки и, улыбаясь сквозь слёзы, тихонько пела ему что-то про медведей на велосипеде, а Кириленко, стоя в дверях, считал пульс и уже не выглядел испуганным. Громов открыл форточку в кухне, чтобы в квартиру шёл холодный воздух, подложил полотенце под дверь, чтобы пар не уходил, и попросил отца опустить ноги малыша в тазик с тёплой водой, по старому, ещё бабушкиному способу, который отвлекает кровь от гортани.

Минут через пятнадцать лающий кашель стал реже, свист на вдохе тише, а ещё через десять малыш, разморённый паром, зевнул, положил голову матери на плечо и заснул, посапывая носом. Цифры над его головой выровнялись.

Кириленко выдохнул так, будто всё это время не дышал сам, и стал заполнять карту, а отец отнёс сына в кровать, укрыл, постоял над ним и вышел в прихожую, где Громов складывал чемоданчик.

— Спасибо, — сказал он коротко и протянул руку. Рукопожатие у него было крепким и сухим. — Жаров, Сергей Петрович. Я видел, как вы с моей женой поговорили. Я таких слов за все свои годы от врачей не слышал, хотя повидал их немало.

— Малинин, Алексей, фельдшер, — ответил Громов. — Это не я, это доктор Кириленко, я только помогал.

Жаров посмотрел на него внимательным, цепким взглядом, от которого Громову почему-то стало неуютно, и чуть заметно усмехнулся, будто понял, кто на самом деле распоряжался в его квартире последние полчаса, но спорить не стал. Громов перевёл взгляд на вешалку в прихожей и увидел там милицейский китель с погонами майора и тёмно-синюю фуражку.

— Вы в милиции служите, Сергей Петрович? — спросил он, стараясь, чтобы это прозвучало просто вежливо.

— Служу, — кивнул Жаров. — В отделе по борьбе с хищениями социалистической собственности, на Петровке. ОБХСС, если коротко.

Громов застегнул чемоданчик, и пальцы его на замке на мгновение замерли. ОБХСС. Тот самый отдел, куда в пятницу Раиса Викторовна Кудрявцева передаст материалы про сорок исчезнувших ампул, если он их не вернёт.

— Если что понадобится, Малинин, обращайтесь, — сказал Жаров, и было непонятно, простая это любезность или что-то большее. — Я добро помню. И, знаете, людей тоже.

В лифте, пока тот со скрипом полз вниз с девятого этажа, Громов смотрел на своё отражение в тусклом металле дверей и думал, что судьба, похоже, обладает очень своеобразным чувством юмора. Из всех квартир огромного города этой ночью она привела его именно в ту, где жил человек, который через несколько дней, возможно, будет решать, сажать ли фельдшера Малинина за сорок ампул.

В машине Кириленко долго молчал, протирая запотевшие очки полой халата, а потом, не глядя на Громова, сказал, что растерялся там как мальчишка и что если бы не фельдшер, он бы, наверное, повёз ребёнка в больницу с этим хрипом через весь город и неизвестно, довёз бы или нет.

— Вы не растерялись, Игорь Сергеевич, вы просто в первый раз были один на таком вызове, — ответил Громов. — Со всеми так бывает. У меня тоже было, поверьте, и не раз. Главное, что второй раз будет легче, а третий вы уже и не заметите.

Кириленко посмотрел на него с благодарностью и некоторым недоумением, потому что от фельдшера, который был младше его на три года, такие слова звучали странно, но спорить не стал.

* * *

Под утро, когда РАФ медленно полз по пустому Ленинскому к подстанции, а Кириленко дремал, привалившись к окну, Громов достал из кармана листок с цифрами и в который раз уставился на него, пытаясь понять, какая квартира и какой телефон могут прятаться за этой надписью. Дядя Коля, глянув в зеркало, заинтересовался.

— Ты чего там разглядываешь, Лёха, любовное письмо, что ли? — хмыкнул он. — Дай-ка глянуть.

Громов протянул ему листок через окошко, и дядя Коля, не сбавляя скорости, прищурился, прочитал и вдруг захохотал так, что Кириленко проснулся.

— Ну ты даёшь, Лёха, какая это тебе квартира! — отсмеявшись, сказал он и вернул листок. — «Кв.» — это ж Киевский вокзал, мы, кто ездит, все так сокращаем, а «Б417» — это шифр, буква и три цифры, как на автоматической камере набирают. А «3862» — номер ячейки. Я там сто раз чемоданы оставлял, когда к сестре в Брянск ездил. Ты что, сам туда что-то сунул и забыл, что ли, голова садовая?

Громов смотрел на листок, и сердце у него стучало так, что, кажется, было слышно в кабине. Чужое, надёжное, доступное в любой момент место, куда никто, кроме тебя, не заглянет.

— Забыл, дядь Коль, — сказал он. — Совсем забыл. Спасибо тебе.

* * *

Киевский вокзал встретил его утренней толчеёй, гулом голосов и объявлениями по громкой связи, которые гулким эхом разносились под высокими сводами. Носильщики с бляхами на груди катили тележки с чемоданами, командировочные в одинаковых серых пальто стояли в очереди в кассы, у буфета пахло беляшами и кипятком, а на скамейках зала ожидания дремали люди с узлами и детьми, уставшие ждать своих поездов. Громов пробирался сквозь эту толпу, невольно ловя себя на том, что оглядывается, и дважды ему казалось, что кто-то идёт за ним следом, но каждый раз, обернувшись, он видел только чужие равнодушные лица. Автоматическая камера хранения оказалась в полуподвале, длинные ряды серых металлических ячеек с ручками и наборными дисками, и Громов нашёл нужный ряд, отсчитал ячейку и набрал шифр, чувствуя, как у него влажнеют ладони.

Дверца открылась. Ячейка была пуста.

Он постоял над ней, глядя в серую металлическую пустоту, и внутри у него всё оборвалось. Кто-то опередил его. Отравитель, Эдуард, Костя, кто угодно, кто знал про эту ячейку или следил за Лёшкой. А может быть, Лёшка сам давно перепрятал коробку и унёс эту тайну с собой. Громов закрыл дверцу и медленно пошёл к окошку, над которым висела табличка «Дежурный по камере хранения», сам не зная зачем, наверное, просто потому, что больше идти было некуда.

За окошком сидела полная женщина в синем форменном халате и вязала что-то длинное и шерстяное, и спицы у неё в руках мелькали с такой скоростью, что казалось, она вяжет, даже не глядя.

— Ячейка три тысячи восемьсот шестьдесят два, — сказал Громов. — Я туда вещи клал, а там пусто.

— Когда клали? — спросила дежурная, не поднимая глаз от вязания.

— Недели две назад, наверное. Я… уезжал, не смог вовремя забрать.

— Ну вот, две недели, — вздохнула она с видом человека, которому приходится в сотый раз объяснять очевидное. — Автоматическая ячейка, молодой человек, оплачивается на трое суток. Срок вышел, ячейку вскрывают при комиссии, вещи описывают и сдают на склад невостребованных. Там и лежат. Хотите получить, скажите, что там было, я по описи проверю. И за хранение заплатите, за все дни.

Громов перевёл дыхание.

— Там была картонная коробка, небольшая, перевязанная шпагатом, — сказал он, вспоминая, как выглядит стандартная упаковка ампул. — Внутри сорок ампул, лекарство, венгерское. Это для больной матери, у неё сердце.

Дежурная отложила вязание, достала из-под стола толстую амбарную книгу, долго листала, водя пальцем по строчкам, шевелила губами и наконец удовлетворённо ткнула в какую-то строку.

— Есть такая. Коробка картонная, шпагатом перевязана, в ней ампулы стеклянные, сорок штук, надписи иностранные. — Она посмотрела на него с неожиданным сочувствием и поднялась со стула. — Для матери, значит? Надо же. А мой-то оболтус мне за всю жизнь даже аспирина не принёс, всё я ему таскаю. Ты, сынок, матери привет передай, пусть поправляется. Сейчас принесу, а с тебя рубль восемьдесят за хранение.

Она ушла куда-то вглубь, за стеллажи, и вернулась с картонной коробкой, перевязанной бечёвкой, и Громов, расписавшись в книге за Лёшку и отсчитав рубль восемьдесят, развязал бечёвку прямо у окошка. Внутри, в картонных ячейках, ровными рядами лежали сорок ампул с синими иностранными надписями. Все целые.

— Спасибо вам огромное, — сказал он, и дежурная махнула рукой и снова взялась за спицы.

Он завязал коробку, сунул её под куртку, прижав локтем, и пошёл через зал ожидания к выходу, стараясь идти не слишком быстро и не слишком медленно. В голове у него уже складывался план: сегодня же вернуть ампулы Раисе Викторовне, сказать, что забыл их в камере хранения, когда уезжал к родственникам, и закрыть этот вопрос раньше пятницы. Двери вокзала были уже близко, за ними светилась площадь, звенели трамваи.

— Гражданин, одну минуточку.

Двое милиционеров из вокзального патруля, в шинелях и шапках, выросли перед ним так неожиданно, будто вышли из стены. Старший, сержант с рыжими усами, окинул его быстрым профессиональным взглядом и задержался на оттопыренной куртке.

— Документики ваши предъявите, пожалуйста, — сказал он вежливо, но так, что вежливость эта ничего хорошего не обещала. — И что это у вас там под курткой, гражданин? Покажите-ка.

Громов стоял, прижимая к себе коробку, и понимал, что сейчас произойдёт. Сорок дефицитных импортных ампул в руках частного лица, без накладной, без рецепта, без единой бумаги. В этой стране за такое не журили и не штрафовали, за такое судили, и называлось это спекуляцией.

А за спинами патрульных, у газетного киоска, где стояла очередь за «Правдой» и «Труд», мелькнула знакомая болоньевая куртка нараспашку и кепка, сдвинутая на затылок. Костя смотрел прямо на него, бледный, с перекошенным лицом, а потом повернулся и нырнул в толпу, и через секунду его уже не было видно.