Глава 9

Я не смогла удержаться, чтобы не посмотреть на Андреса, но он выглядел не менее пораженным, чем я. Каков лицедей! А я была уверена, что за год работы в магазине отца хорошо изучила и сына. Ан нет – не знала бы, что он уже был замешан в подобной истории, и сейчас поверила бы, что это просто недоразумение. Да и в тот раз, вполне возможно, все было совсем по-другому, не так, как он рассказывал. Тересу уже не спросишь… Я отвернулась и спросила у фьорда Ясперса:

– А снять его можно?

– Снять? – Он по-птичьи наклонил голову набок и задумался. – Снять, конечно, можно, только смысл? Приворот старый, к настоящему времени действие его почти закончилось. То есть при встрече с тем, к кому вас привораживали, вы еще будете что-то испытывать, а когда его видеть не будете… – Ясперс небрежно махнул рукой, показывая минимальность влияния на меня этого действия. – А снимать долго придется, вы его слишком давно ощущаете как собственное чувство.

– Старый? – пораженно спросила я.

– Навскидку года четыре, – важно сказал он.

Я повернулась к Даниэлю, но он внимательно изучал стену. Возможно, он размышлял, что нам давно пора поменять обои, но скорее всего, просто не хотел встречаться со мной взглядом, делая вид, что его это не касается.

– Точнее сказать сложно, – продолжил Ясперс, – очень качественная штучка, между прочим. С дополнительным эффектом повышения чувственности. Чем-то напоминает по воздействию те зелья, что в Академии распространялись. Изготовителя так и не нашли, кстати. – Он задумчиво на меня посмотрел и спросил довольно заинтересованно: – А к кому вас приворожили, не скажете?

– А так не видно? – удивилась я.

– Нет, это же старый приворот, – недовольно сказал Ясперс, – чтобы выявить, теперь нужно слишком много манипуляций делать. А к чему это, если можно просто спросить?

– Даниэль Феррейра, – тихо сказала я, радуясь, что здесь нет мамы и этот удар пройдет мимо нее.

Теперь уже Ясперс повернулся к своему бывшему студенту, но Даниэль упорно ни на кого не смотрел. С обоев он переключился на изучение ковра. И от этого важного дела его не отвлекла даже возмущенная тирада фьордины Нильте:

– Вот так вот! Думаешь, что попала в приличное общество, а здесь сплошные жулики.

– Фьорд Феррейра, – недовольно окликнул его Ясперс, – хотелось бы получить ваши объяснения.

– Я не знаю, – глухо ответил Даниэль. – Для меня это тоже оказалось полнейшей неожиданностью. Я был уверен, что Патрисия любит меня так же, как и я ее. К чему мне было привораживать ее четыре года назад? Она тогда еще почти ребенком была. Помолвку мы с ней заключили год назад. Не знаю я, не знаю, откуда взялся приворот! Не мучайте вы меня! – выкрикнул он и поднял страдающие глаза на меня. – Патти, я об этом в первый раз слышу, поверь мне, пожалуйста!

Он говорил так горячо и так умоляюще при этом смотрел, что я даже растерялась. Бросаться обвинениями в его сторону теперь казалось немыслимым. И, похоже, не только мне.

– Действительно, – задумался Ясперс, – четыре года назад фьорде Венегас было…

Он требовательно пощелкал в воздухе пальцами, ожидая от меня уточнения.

– Почти пятнадцать, – подсказала я.

– И интереса он к вам не проявлял?

– Нет, но я и выглядела младше своего возраста, – смущенно пояснила я. – Мне и двенадцати почти никто не давал. В то время Даниэль внимания на меня не обращал.

– Не скажи, – возразил он. – Ты была миленькой девочкой, но – девочкой.

– Хм, – авторитетно хмыкнула фьордина Нильте, привлекая к себе внимание. – Может, это Тереса? Она же приворожила Берлисенсиса и с родителями что-то там намудрила. Если, конечно, вы там ничего в своем исследовании не напутали, фьорд Ясперс.

Гордая своей догадливостью, она оглядела нас в ожидании восторженных возгласов. Но они не последовали. Ректор Магической Академии так вообще выглядел оскорбленным самим намеком на его возможную некомпетентность.

– Я ничего не напутал, фьордина, – сухо заметил он. – И покойная вряд ли имела отношение к этому привороту. И в случае с Бруно Берлисенсисом, и в случае с ее родителями речь шла о ритуале. А здесь налицо алхимические штучки, которые ослабевают со временем, оставляя все меньше следов, пока совсем не выдохнутся. Для того чтобы сварить подобное зелье, мало одного желания и небольшого Дара. Если уж на то пошло, выбирая между фьордой Венегас и фьордом Феррейра, я бы скорее поставил на второго. Вы же у нас что-то даже выигрывали на алхимических конкурсах, насколько я помню? – обратился он уже к Даниэлю.

– Да, три раза, – гордо подтвердил тот.

Но до него тут же дошло, что это – факт против него, так что гордость улетучилась, оставив место ожиданию неприятностей со стороны Ясперса, на что тот, впрочем, даже внимания не обратил.

– Вот видите, – заметил Ясперс. – А покойная фьорда Венегас точно ничем не отличилась за время учебы. Правда, все это не отменяет того факта, что фьорду Феррейра четыре года назад приворот был не нужен. Запутанная история. Если вы в ходе следствия найдете изготовителя зелий, – обратился он к капитану Суаресу, – то у меня будет к нему еще несколько неприятных вопросов.

– Если фьорда Патрисия Венегас напишет заявление, – неохотно сказал капитан. – Сами понимаете, к убийству это никакого отношения не имеет, а вести дополнительное расследование с весьма неопределенным результатом самостоятельно мы не будем.

– Я же сказал – если вдруг найдете, – добродушно заметил Ясперс.

– Строго говоря, – заметил Суарес, – черная магия – в ведении совсем другого ведомства, отдела по борьбе с магическими преступлениями и противодействия черной магии. Я, когда буду писать туда рапорт, непременно упомяну, что вы хотели ознакомиться с результатами.

– Буду очень вам признателен, – церемонно ответил Ясперс. – Хорошего дня всем присутствующим, а я, пожалуй, отбуду.

В свете случившегося стандартное пожелание хорошего дня прозвучало несколько издевательски. Капитан Суарес даже укоризненно посмотрел на своего консультанта, но тот ничего не заметил, отвесил официальный поклон и отбыл. А вот сыскарь приуныл, тоскливо оглядел всех сидящих в комнате, не зная, с кого начать, и громко вздохнул. По всей видимости, от предстоящих длительных разговоров он не рассчитывал получить ничего утешительного.

– Фьорд капитан, может, вы уже допросите меня? – прервала его размышления фьордина Берлисенсис. – В моем возрасте требуется покой и отдых, а не сидение часами в столь нервной обстановке.

– И палку ее проверьте, и палку, – вскинулась фьордина Нильте.

– И палку мою проверьте, да, – вздохнула фьордина Берлисенсис, – а то у некоторых скоро будет косоглазие.

– Так некоторые вполне могут припрятать улики, а потом заявить, что все так и было, – нагло заявила фьордина Нильте. – Нет у меня никакого доверия к вашему семейству.

– Мы с вами, фьордина Нильте, непременно про это поговорим, – бодро сказал Суарес. – А трость мне пока проверить нечем – нет необходимого оборудования.

– Тогда просто изымите, – не унималась фьордина Нильте. – А то ведь останетесь без самой главной улики.

Фьордина Берлисенсис молча встала, подошла к сыскарю и протянула ему трость, тот несколько растерянно ее взял и спросил:

– А вы точно сможете без нее обойтись?

– Если рядом со мной не будет этой особы, – небрежный кивок в сторону Нильте, – то точно смогу.

– А то, что в сумочке? – в спину бабушке Бруно сказала врагиня. – Стеклышко-то там не зря треснуло, ой не зря!

Фьордина Берлисенсис открыла сумочку, достала циферблат с треснутым стеклом, что не так давно Бруно выломал из набалдашника, и протянула капитану Суаресу.

– Могу я рассчитывать, что после допроса меня отпустят домой? – спросила она.

– Видите ли, – замялся сыскарь, – я не вправе вас отпускать, пока не приедут из отдела черной магии.

Наверное, пожилой даме следовало бы предоставить отдельную комнату для отдыха. Возраст и постоянные нападки со стороны фьордины Нильте, никак не желавшей забыть, что ей опять отказали в подписи на какой-то бумажке, – все это делало для бабушки Бруно и без того непростой день еще более ужасным. Она даже выйти из гостиной не имела возможности.

– Я не уверена, что могу распоряжаться, – сказала я. – Меня год здесь не было. Но, мне кажется, у нас должна найтись комната, где фьордина Берлисенсис смогла бы прилечь.

– Вам придется распоряжаться, – веско сказал Суарес. – Ваши родители сейчас дезориентированы и никаких решений принимать не могут. А что касается того, что вас год не было, так здесь есть прислуга, которая знает, какую комнату можно выделить. И если вы согласны, то я просто передам вашу просьбу горничной.

– Кстати, а почему вы уверены, что убийца – это непременно кто-то из нас, а не кто-нибудь из прислуги? – спросил Даниэль. – Характер покойной был таков, что, уверен, в сердцах стукнуть ее хотелось многим.

– Кроме ваших аур, там обнаружена аура только горничной, – любезно пояснил Суарес. – Ее мы уже допросили. Так что если фьорда Венегас согласна, то ей я и передам просьбу подготовить комнату для фьордины Берлисенсис, а то мне самому уже кажется, что ее пребывание в гостиной плохо отражается на ее здоровье.

Фьордина Нильте зло прищурила глаза и настолько поджала губы, что они совершенно пропали, а рот превратился в тонюсенькую щель, но промолчала и даже демонстративно уставилась в противоположную от фьордины Берлисенсис сторону. А вот фьорд Суарес ждал моего ответа.

– Конечно, я согласна, – ответила я. – Я же сама предложила. Было бы жестоко подвергать фьордину лишним неудобствам.

– Благодарю вас, фьорда Венегас, – вежливо сказала фьордина Берлисенсис.

Капитан Суарес открыл перед ней дверь, так и держа в руках трость и выломанную из нее часть, бабушка Бруно поблагодарила его легким кивком и покинула гостиную. Сыскарь направился за ней.

– А меня будут допрашивать? – спросил Бруно ему вслед.

– Конечно. Но для нас вы не особенно полезны, – обернулся Суарес. – Вы же под приворотом были, воспринимали все через него. А вот из отдела черной магии с вами непременно захотят побеседовать. Возможно, вам потребуется какая-то восстановительная целительская услуга.

– Я прекрасно себя чувствую, зачем мне нужны какие-то целители?

Капитан Суарес ему не ответил, отвернулся и плотно прикрыл за собой дверь. В гостиной нас осталось пятеро. Бруно недовольно посмотрел по сторонам, затем откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Разговаривать хоть с кем-то он не собирался, хотя, как я поняла, с Даниэлем они были прекрасно знакомы. С фьординой Нильте, впрочем, тоже. Но вот с ней, похоже, никто знакомством не гордился.

– Какая необыкновенно красивая напольная ваза рядом с Бруно, – внезапно восторженно сказала она. – Синьский фарфор, не так ли, Патрисия?

– Да, – немного растерянно сказала я, не понимая, при чем тут вообще какая-то ваза.

– Я прекрасно разбираюсь в предметах искусства, – высокомерно заявила фьордина Нильте. – Общение в высоких сферах даром не проходит.

Она высокомерно тряхнула головой и огляделась, чтобы проверить, насколько нас поразила ее осведомленность. Но мы ничем ее не порадовали. Бруно изображал спящего. Даниэль молчал, сосредоточенно размышляя о чем-то своем. Андрес… что делал Андрес, я не представляла. Мне было ужасно стыдно, я не могла даже смотреть в его сторону. Когда заговорили о привороте, я даже на миг не засомневалась, с чьей он был стороны. Боги, как мне теперь смотреть ему в глаза? Он стоял за моей спиной, и казалось, я чувствую его каждой клеточкой собственного тела. Повернуться сил я не находила, хотя и представляла, каково ему – ведь его второй раз чуть было не обвинили в том, чего он не делал.

– Сначала я хотел обидеться, и очень, – внезапно сказал за моей спиной Андрес так тихо, что и я его едва слышала. – Но потом подумал, что если ты решила, что я тебя приворожил, значит, ты ко мне что-то чувствуешь.

– Прости. – Я повернулась к нему и смущенно посмотрела прямо в глаза. Да, за свои слова нужно отвечать, и чем раньше, тем лучше. – Но у нас с тобой все так быстро случилось и сразу после того, как мы вместе поужинали. И выпили вина. У меня никогда даже мысли не возникало, что к Даниэлю меня влечет только приворот. Слишком все это казалось сильным и настоящим, понимаешь?

Андрес взял обе мои руки, зажал в своих и очень нежно на меня посмотрел. Так нежно, что я смутилась еще больше, хотя это казалось уже невозможным – куда уж больше смущаться после того, как я его незаслуженно обидела?

– Наверное, я и раньше тебе нравился. – Он улыбнулся мне и добавил: – Только на тебя как раз приворот и действовал, не давая этого понять. Возможно, вино тоже в этом немного виновато. Эльфийские вина иной раз позволяют увидеть то, о чем и не догадываешься.

– Ты меня простишь?

– Я подумаю, – важно кивнул он, принимая необычайно забавный напыщенный вид, – что с тебя стребовать в качестве компенсации…

– Постыдились бы, – недовольно сказала фьордина Нильте. – В доме только что произошло убийство, причем не кого-нибудь, а родной сестры Патрисии, а они стоят как ни в чем ни бывало, воркуют, улыбаются. Вы еще целоваться начните.

Выглядела она этакой непогрешимой матроной, полностью убежденной в собственной правоте. Обвинение было не только в голосе, но и в каждом высокомерном жесте, направленном на нас. Я несколько растерялась от агрессивного напора, но ее никто не поддержал. Бруно так и не открыл глаза. Даниэль не сказал ничего, только как-то нехорошо, тяжело посмотрел и отвернулся. Ему тоже сейчас было нелегко – узнать, что мои чувства к нему были лишь следствием приворота, не очень-то и приятно. Если, конечно, он не сделал это сам. Но теперь я трижды подумаю, прежде чем бросаться подобными обвинениями.

– А почему мы должны стыдиться? – невозмутимо ответил Андрес. – Вам же не стыдно нести всю эту чушь о возможном убийце? Что касается погибшей, то характер у нее самой был таков, что едва бы она переживала о чьей-либо смерти. Сестринских чувств у нее точно не было.

– Вот и Патрисия в этом вопросе пошла в сестрицу, – ехидно сказала фьордина Нильте. – Ни слезинки не пролила. А ведь столько лет в одном доме прожили, столько всего общего было…

Мне показалось, что в ее словах прозвучал неприличный намек на Даниэля, в которого обвиняющая фьордина стрельнула глазками. То ли чтобы привлечь его на свою сторону, то ли добиться подтверждения, что вот оно, это общее, сидит в нашей гостиной в кресле. Вот только знать ей это было неоткуда, дальше нашего дома история не вышла. Но в одном Тереса была права – забыть мне случившееся не удастся, наверное, никогда, пусть даже оно перестало для меня быть столь важным.

– У нас было очень мало общего, – резко ответила я.

– Это действительно так, – неожиданно пришел мне на помощь Даниэль. – Тереса и Патрисия совсем не похожи.

– Внешне, – заметила фьордина Нильте.

– И внутренне, – ответил он. – Можете мне поверить, я столько лет с этой семьей знаком.

– И все равно, – уже не с таким напором продолжила она. – Правила приличия на то и вырабатывались столетиями, чтобы их соблюдали воспитанные люди.

– Чем мы нарушаем приличия, разговаривая друг с другом? – не уступал позиций Андрес. – По-вашему, показная скорбь много лучше?

– Умерла ее родная сестра, – повторила фьордина Нильте уже изрядно всем надоевшее. – Неужели ее смерть не вызвала у Патрисии хоть каких-то чувств?

– Наверное, это ужасно, но нет, – ответила я. – Еще недавно мне казалось, что я ненавижу Тересу, но сейчас и этого нет.

– В самом деле? Вы ее ненавидели? – заинтересованно спросил незаметно вошедший капитан Суарес. – Наверняка у вас была на это серьезная причина?

Я невольно бросила взгляд в сторону Даниэля. Что может быть серьезней соблазнения жениха накануне свадьбы? Разве что убийство любимой канарейки…

– Не думаю, что стоит об этом говорить, – ответила я. – Для следствия это не важно.

– Что важно, а что не важно – решать мне, – возразил сыскарь. – Может, причина была настолько серьезна…

Он сделал паузу, позволяя мне додумать за него. Настолько серьезна, что я лично убила Тересу. Вспылила и приложила ее тем, что под руку попало. Да хоть массивной статуэткой Богини плодородия, привезенной родителями в свое время из поездки в Корбинианское королевство и выпрошенной Тересой для собственного пользования. Да, эта тяжелая рельефная штуковина просто идеально бы подошла. А что Дара у меня не хватило бы провести ритуал, так рядом со мной стоит Андрес, почти полноценный маг, чьих сил на такую безделицу хватило бы точно.

– Но порядок нарушать мы не будем, – продолжил сыскарь. – Сейчас по плану разговор с безутешным женихом. Кто здесь Бруно Берлисенсис?

Бруно молча встал и направился к двери. Фьордина Нильте проводила его тяжелым оценивающим взглядом, небрежно откинулась на спинку кресла и огляделась. На удивление, говорить о виновности Берлисенсисов она не торопилась. Видно, никаких новых идей за это время в голове не появилось, а старые оказались не столь эффективны, как хотелось.

– Патрисия, у вас удивительно уютная гостиная, – неожиданно сказала она.

– Спасибо, – удивленно ответила я. – Но это скорее заслуга мамы.

– Не скромничайте. – Она хищно мне улыбнулась, и я внутренне подобралась. – Без вас точно не обошлось. Я, как человек, приближенный к искусству, не могу не заметить, с каким вкусом вы одеваетесь.

– Спасибо, – повторила я.

Я была уверена, что попытка мне польстить – лишь пролог к чему-то намного более важному для нее, а значит, продолжение последует прямо сейчас. Так и оказалось.

– Но маленькое замечание к этому помещению у меня все же есть, – небрежно сказала фьордина, благосклонно кивнув головой на мое «спасибо». – Малюсенькое. Совсем крошечное. – Она опять мне улыбнулась, на этот раз слащаво-приторной улыбочкой. – Мне кажется, здесь не хватает пары ярких цветовых акцентов. Две-три картины спасли бы положение, и гостиная ваша заиграла бы красками и стала бы просто идеальной. Что скажете?

– Я даже не знаю, – растерялась я.

– Зато я знаю, – гордо заявила фьордина Нильте. – На ваше счастье у меня остались две, увы, всего лишь две картины моей любимой невестки Алисии. Они идеально впишутся в ваш интерьер. Вот сюда. – Она встала и прошла к месту, на котором она жаждала повесить лично проданную картину. – И сюда, – указала она еще одно место. – Исключительно из уважения к вашему художественному вкусу цена будет просто символической. Вы же понимаете, настоящему художнику приятнее знать, что его работы у ценителя, чем у того, кто настолько не разбирается в живописи, что готов повесить его работы даже вверх ногами, не видя никакой разницы.

Она сделала пренебрежительный жест рукой, обозначая свое отношение к тому неизвестному, что так оскорбил труд ее ненаглядной невестки, о которой она пару часов назад говорила не слишком лицеприятные вещи. Поза и лицо фьордины выражали снисходительную уверенность, что я, как истинный ценитель прекрасного, не допущу такого отвратительного отношения к произведениям искусства и повешу их так, как подобает.

– Боюсь, я не имею права что-то здесь менять, – ответила я, совсем не вдохновившись столь щедрым предложением.

– Ах, бросьте, – она опять махнула рукой, – вам же сказали, что родители нуждаются в реабилитации у целителей. Отвечать за дом все это время будете вы. А когда они вернутся, то решат, что повесили новые шедевры в состоянии умопомрачения.

– Они-то, может, и решат. Только у Патрисии состояния умопомрачения пока нет, – заметил Андрес. – Достаточного, чтобы покупать у вас картины.

– Покупать? Кто здесь говорит о покупке? Цена для нее чисто символическая, – снисходительно повторила фьордина Нильте, – это даже можно считать подарком. Говоря «умопомрачение», я имела в виду, что они решат, что картины висели здесь всегда. Я привезу их завтра, убедитесь, как они шикарно впишутся.

– Право, мне не хотелось бы вас затруднять, – растерялась я от такого напора.

– Да какое затруднение? – Она картинно подняла брови домиком. – Они же, – кивок в сторону двери с явным намеком на Сыск, – не способны за один день найти преступника. Так что мне придется приезжать и завтра, и послезавтра и так далее, пока не найдут убийцу или не закроют дело. Захватить с собой две легкие картины… Какое же это затруднение?

Она подошла ко мне и ласково похлопала по плечу. Глаза ее гипнотически впивались в мои и пытались передать одну-единственную мысль: покупай, пока предлагают.

– Мне очень приятно, что вы настолько обо мне беспокоитесь, – елейно сказала она. – Вы такая чуткая фьорда.

– Кто-то недавно говорил о ее душевной черствости, – заметил Андрес.

Он с интересом глядел на устраиваемое представление, главной целью которого было всучить мне две картины Алисии Нильте. Что же это за картины такие, от которых стремятся избавиться с такой страстью? На лице свекрови несчастной художницы было написано столь жадное ожидание ответа, что казалось, она и приплатить готова, лишь бы не иметь в собственном доме образцы этого изумительного творчества. Впрочем, вполне может быть, что «чисто символическая цена» не такая уж и символическая и фанатичный огонь в глазах фьордины Нильте – это исключительно страсть к наживе.