Глава 21

Следующее утро началось с Лёньки. Он нагрянул ко мне ещё до завтрака.

— Здоро́во! Не ждал? — с бешеной энергией этот неуёмный человек влетел в дверь.

— Если честно, не ждал, — отчаянно зевая, ответил я. — Я бы мог поспать ещё минут двадцать. Чему обязан столь ранним визитом?

— Да вот решил навестить старого друга, — ехидно ухмыляясь, ответил Лёня. — Мы с тобой последнее время никак не поговорим спокойно. Ты занят всё время, да и я закрутился так, что дух захватывает.

Лёнька хохотнул, радуясь получившемуся каламбуру. Я лишь вздохнул. Неисправим!

— Завтракать будешь?

— Я, конечно, поел. Но ты же знаешь у меня молодой растущий организм, — Лёнька похлопал себя по тощему животу.

— Значит, будешь. И почему я не удивлён? Я вот думаю, что ты сегодня притащился на запах пирожков, которые у меня в холодильнике с ужина остались. Как тебе такая версия? — спросил я, разогревая вышеупомянутые пирожки.

— Это приятный бонус, — потёр руки Лёнька. — Но от основного вопроса тебе не отвертеться.

— И что за вопрос?

— Как ты? Ничего не случилось? — серьёзно спросил он и цепко глянул на меня.

— Да вроде всё нормально. Почему ты спрашиваешь?

— Ты молчишь и грустный какой-то. Решил, вдруг что-то случилось, а ты не рассказываешь, потому что не хочешь меня расстраивать.

— И, конечно, настолько себя накрутил, что прибежал ко мне утром. И кто теперь из нас параноик?

— Ты слишком хорошо меня знаешь, — с набитым ртом ответил Лёнька. — Я рад, что всё в порядке. Просто странно, что так резко прекратились все неслучайные случайности. Хотя может и правда завры присматривают настолько хорошо. А раз всё хорошо, тогда дожуем и пойдём к Семёновичу.

Я посмотрел на белобрысого балабола и ничего не ответил. Лёнька всё-таки такой… Лёнька.

Перед занятием мы решили посидеть в долине между Горным и Гнездом. Сегодня было безоблачно и тепло. Настоящее бабье лето! Мы с удовольствием жмурились на солнышке и наблюдали за летящей паутиной. Внезапно нас накрыло тенью. Поток воздуха взметнул опавшие листья. Хрустнув мелкими ветками, недалеко от нас приземлился завр. Он, а вернее она была прекрасна! Завра раскинула крылья и, красуясь, вытянула шею. Лёнька восхищённо прошептал:

— Какие же они всё-таки! Глеб, ты посмотри какой красивый завр!

— Не красивый, а красивая, — с улыбкой поправил я.

— Откуда знаешь? — подозрительно спросил Лёнька.

— А ты разве не узнал? Это Ливасса. Кстати, надо поздороваться, а то невежливо.

Я встал, подошёл чуть ближе, сосредоточился и передал Ливассе приветствие и пожелание хорошего дня. В ответ пришло ответное пожелание. Потом завра спросила: иду ли я на занятия к её райдеру. Причем образ, пришедший от неё, я сначала не понял. Ливасса воспринимала Василия Семёновича исключительно в позитивных красках, тогда как для меня это был хоть и любимый, но достаточно строгий преподаватель. И сначала оба эти образа не состыковались в моём мозгу. Но после уточнения, понял о ком речь, и ответил утвердительно на её вопрос. Завра показала образ идущего Василия Семёновича, и я понял, что профессор скоро будет. Я поблагодарил и сел обратно к Лёньке на скамейку. Ливасса же, не спеша, направилась в Гнездо.

— И что? Что она сказала? — жадно спросил Лёнька.

— Поздоровалась и передала, что Василий Семёнович скоро придёт.

— Глеб, а расскажи, как это? Ну, что ты чувствуешь?Только не говори, что этого не поймёшь, пока не испытаешь.

— Так это правда, — не удержался я.

Тут же получил от Лёньки тычок в бок. Он состроил преувеличенно злую гримасу, призывая меня к откровенности.

— Ладно, попробую объяснить, — смиренно ответил я. — Понимаешь, есть ощущение, что мыслеречь объёмная. Вот скажем, когда я читаю книгу художественную, я не осознаю букв, не вижу их перед глазами. Я вижу образы, будто смотрю фильм. Для меня никогда не было разницы между книгой и кино. Если пытаюсь сосредотачиваться на буквах, то пропадает картинка и смысл, просто чёрные значки. Но и это сравнение не совсем правильное, ведь в общении с заврами присутствует ещё и эмоциональная окраска.

— У меня с чтением похоже, но немного иначе, — задумчиво произнес Лёнька. — Интересно. То есть ты пропускаешь процесс звуковой кодировки и сразу сопоставляешь буквенный состав с ментальной репрезентацией слова…

— Эй, тормози! Я не готов с самого утра погружаться в эти дебри. Пожалей меня. У меня ещё занятие с Эженом, я с него и так выползаю с гудящей головой.

— Ну это же интересно! Пообещай, что как немного пообвыкнешься, мы продолжим этот разговор.

— Всё что хочешь, только сегодня пощади.

— Вот ты смеёшься, а некоторым убогим, таким как я, никогда не понять общения мыслеречью, — обиженно сказал Лёня.

— Ты знаешь, когда общаюсь с заврами, я чувствую себя именно убогим. Я осознаю, что понимаю лишь малую часть из того, что они транслируют.

— Глеб, ты не пожалел, что остался? — серьёзно спросил Лёня.

— Нет, а ты?

— Нет, конечно. Тем более, что у меня теперь девушка есть! — выпалил он и с интересом ждал от меня реакцию.

— Так вот чего ты прискакал с утра! Тебя распирало желание похвастаться, — понял я и стал подначивать Лёню. — Признайся, так и есть! Не устояла Ксения перед твоими чарами.

— Глеб, ты хоть бы удивился ради приличия, — даже расстроился он.

— Чего удивляться? А то я не видел, как вы друг на друга смотрите.

— Я тоже вижу, как ты на Настю смотришь. Не один ты такой глазастый.

— И хорошо. Я это и не скрываю от тебя, — ответил безмятежно, очень уж мне нравилось над Лёнькой подтрунивать.

— Противный ты всё-таки, Глеб.

— Да ладно тебе, — я хлопнул друга по плечу. — Главное, что у вас всё хорошо, чему я очень рад. А уж то, что я такой проницательный — что поделать. Только завидовать молча.

Лёнька, шутя, стукнул меня кулаком. Так, шуточно дерясь, мы и ввалились на занятие к Василию Семёновичу. Настроение было прекрасное.

Сегодня профессор рассказывал нам о море, которое находилось не так уж далеко, о его значении для посёлка и о морском промысле.

— Ящеры прекрасно ловят рыбу, — говорил профессор. — Это сейчас на тандемную рыбалку с завром летают только для удовольствия. А раньше была необходимость: заврам полезна рыба в рационе, да и любят они её, поэтому добывали и для себя, и для посёлка. Придумали специальные снасти и несколько пар вполне справлялись с поставленной задачей. Завры совместными усилиями поднимали улов и выносили на берег. А там уже люди обрабатывали, грузили всё в повозки и по суше доставляли в посёлок.

— А как завры взлетают с воды? — заинтересовался Лёнька.

— Они отталкиваются крыльями от поверхности, — профессор изобразил в воздухе движение. — То есть используют их на манер вёсел в гребле. Вы же видели какие у них большие, развитые плечи?

Договорить он не успел. Послышался шум в соседнем помещении. Сегодня мы занимались в комнатах Василия Семёновича в Горном. Шум означал, что прилетела Ливасса.

Василий Семёнович на мгновение замер. Я понял, что он ведет мысленный диалог с Ливассой. Внезапно профессор изменился в лице и, напряжённо глядя на меня, сказал:

— На сегодня всё. Глеб, нужно спешить. Нас ждут.

— Началось? — сердце скакнуло куда-то в район горла и застряло там, бешено стуча.

— Да. Леонид, извини, тебе нельзя с нами. Секрета никакого нет, просто лишние люди будут мешать, сам понимаешь. Там Старший, врачи, да и Эмма волнуется, — сказал Василий Семёнович и добавил тише: — все волнуются.

— Профессор, можно я уже побегу? — я вскочил на ноги и стал натягивать куртку.

— Да, конечно.

— А Настя? Она знает? — осенило меня.

Василий Семёнович прислушался и кивнул:

— Да, она уже там.

Больше ничего не слушая, я рванул вниз по лестнице. Появление на свет завров, конечно, более быстрое, чем человека. И важно было заняться малышом сразу после того, как его осмотрят врачи. Мне хотелось увидеть всё: от первой трещинки на яйце до полного появления. Наверное, если бы не необходимость занятий, я бы постоянно находился в Гнезде, помогая чем-либо, чтобы не пропустить ни одной минутки рождения малыша.

Перескакивая через несколько ступенек, я спустился на первый ярус. Выбежал из дверей и со скоростью пули помчался в Гнездо. Я не замечал никого и ничего вокруг. Если бы на улице был ураган, наверное, и его бы не заметил. Не удивительно, что, забежав в Гнездо, я кого-то сбил с ног.

— Глаза разуй, идиот! — раздалось злобное шипение.

Эдуард — а это был он — вставал с пола. Его лицо искривилось от злости. Он с ненавистью смотрел на меня.

— Я не хотел, извини, — примиряюще поднял я руки. — Я спешу.

И больше не глядя на Эдуарда, я опять сорвался на бег. Возле нужного ответвления замер, переводя дыхания. Успокаиваясь, закрыл глаза. Сжал, тут же разжал кулаки, досчитал до десяти и с замиранием сердца вошёл.

В коридоре толпился народ. Я понял, почему Василий Семёнович сказал Лёньке не ходить с нами. Тут были и члены Совета, и какие-то ещё незнакомые райдеры. Врачи в белых халатах сновали туда-сюда. Было ощущение, что они, волнуясь, просто бегают по кругу. Здороваясь со знакомыми, я пробирался туда, где сейчас на свет появлялся мой будущий друг.

Кто-то придержал меня за руку. Я обернулся — это был Старший.

— Здравствуйте, — сказал я и снова устремился вперёд, но он не отпустил меня.

— Подожди минутку, — проговорил Владимир и пытливо заглянул мне в глаза: — Глеб, постарайся успокоиться и мыслить рационально. Слушай, что говорят медики и профессор Кац.

— Да, хорошо, — нетерпеливо сказал я.

Старший вздохнул и выпустил мой локоть. Больше не задерживаясь, я добрался до помещения и осторожно вошёл внутрь.

Мягкий свет озарял место, где находились яйца. Они были полностью выкопаны из песка и лежали на боку на некотором расстоянии друг от друга. Яйца были похожи на немного сдувшиеся воздушные шары, размером не превышали футбольный мяч. Сквозь оболочку можно было различить нечто тёмное.

Рядом находилась завра, она будто трансе немного раскачивала головой туда-сюда. Глаза неотрывно смотрели на яйца. Возле неё стояла Мария, её райдер. Она успокаивающе гладила Эмму по шее и что-то шептала.

Возле другой стены, подстелив куртку, прямо на полу сидела Настя. Она также неотрывно смотрела на яйца. Девушка выглядела усталой, под глазами темнели круги. Я подошёл, бросил свою куртку на пол и сел рядом. Настя повернулась ко мне, посмотрела в глаза и легонько сжала мою руку своей холодной маленькой ладошкой. Я придвинулся чуть ближе к Насте — так мы и сидели, неотрывно глядя каждый на своё яйцо.

Потянулось ожидание. В комнату входили и выходили люди в халатах. Некоторые из них подходили к яйцам и бережно их ощупывали. Периодически появлялась Женевьева Кац. Они тихо переговаривались о чём-то с Марией, райдером Эммы. Профессор подходила к нам, проверяла в порядке ли мы, принесла воды. Мне казалось, что я, словно муха в янтаре, застыл в потоке времени.

Периодически по ближнему ко входу яйцу проходила дрожь. Оно немного шевелилось. Настино же лежало неподвижно. Но нам никто не объяснял, нормально это или нет.

Вот мне показалось, что на сероватой оболочке «моего» яйца появилась тонкая трещинка. Я моргнул. Подумал, что от того, что слишком долго всматриваюсь, мне мерещится. Потёр глаза. Трещинка никуда не делась, наоборот, она как будто удлинилась.

— Настя, посмотри. Ты видишь? Там будто разрыв, — напряжённо прошептал я.

— Ничего не вижу, — всматриваясь, ответила она.

— На моем яйце, вон там, видишь? — я показал рукой.

— Да, ты прав! — сказала она и позвала находящуюся недалеко Женевьеву Альбертовну: — Профессор, взгляните. Это то, что мы думаем?

Женщина присела, чтобы увидеть куда мы показываем. Потом улыбнулась, кивнула нам и указала медикам и завре, что одно из яиц треснуло. Тут же привезли бокс, похожий на тот, что делают для человеческих детей. Приготовили ещё какие-то медицинские приборы и опять начали напряжённо ждать.

Эмма нервничала, шевелила крыльями и скребла когтями по полу. Я вскочил на ноги, и стоял, не отрывая взгляд от постепенно расширяющегося разрыва. Настя была рядом. Её присутствие мне очень помогало.

— Чрезвычайно важно, чтобы маленький завр смог сам покинуть оболочку. Это примерно, как для человеческого ребенка родиться естественным путем, — проговорила незаметно подошедшая профессор Кац.

— А если у него не получится? Медики смогут помочь? — спросил я.

— Конечно. Это одна из причин почему мы здесь, — ответила Женевьева Альбертовна. — Не волнуйтесь, здесь собрались профессионалы. Мы сделаем всё от нас зависящее.

В этот момент по яйцу прошла волна, оно резко вытянулось вдоль и на его вершине образовалось отверстие, в него высунулся покрытый слизью нос маленького завра. Меня окатила волна восторга и волнения, захотелось подбежать, помочь малышу, укутать, забрать… Но я понимал, что вмешиваться нельзя, тем более что я не имею никакого опыта и могу навредить. Тем временем в отверстие пролезла маленькая головка. Потом появились плечи, крылья и постепенно небольшой склизкий комочек будто выпал из оболочки. В процессе он распрямился и стало непонятно, как эта кроха вообще помещалась в яйце. Мама — завр тут же обнюхала его и стала его вылизывать. Это выглядело для меня немного странно, ведь я уже привык к тому, что завры — это высокоинтеллектуальный вид, а тут вылизывание… Но инстинкты брали верх.

В этот момент профессор Кац сунула мне в руки полотенце.

— Помнишь, о чём мы говорили? — спросила она. — Как только Эмма закончит, подойдёшь и оботрёшь малыша. Пусть она на тебя посмотрит, запомнит твой запах. Попробуй потянуться к ней ментально, успокоить, сказать, что всё в порядке и она в безопасности.

— Она? — я тупо уставился на женщину.

— Да, это девочка, — улыбнулась Женевьева Альбертовна. — И хорошенькая! Сложена идеально, вижу отсюда. Тебе повезло. Такое сокровище досталось. Девочки у нас редкость.

Я, конечно, знал об этом. Весь Латэт надеялся на то, что будет девочка. Но почему-то думал, что малышка будет у Насти, ведь её яйцо было меньше по размеру. Я посмотрел на девушку. Она была бледной и напряжённой, но нашла в себе силы мне улыбнуться и одними губами прошептать: «Поздравляю». А потом вновь стала вглядываться в своё яйцо. Невольно и я посмотрел туда же. Оно было неподвижно, но всё же мне показалось, что оно чуть шевельнулось. Дальше наблюдать я не мог, потому что Эмма отошла и настал мой черёд.

Я с колотящимся сердцем подошёл к малышке. Осторожно взял её на руки и начал бережно обтирать полотенцем. Её тонкая длинная шейка, маленькие лапки и крохотные крылья — перепонки вызвали у меня умиление. Завра покряхтывала и шевелила конечностями.

Малышка полностью умещалась у меня на руках. Нежно поглаживая её, я беспрерывно транслировал, что она самая красивая, что она в безопасности, что я с ней рядом и уже очень люблю. Когда завра открыла свои ещё мутные глазки, посмотрела на меня и я «услышал» в своей голове её робкий отклик-эмоцию, мои чувства было не описать! Она рада мне! Наверное, мне довелось испытать то, что мужчинам обычно недоступно: единение с малышом, некую общность, восторг от того, что это моё родное. Щемящая нежность захватила меня плен. Пронзила всё моё существо. Я держал на руках чудо! Мою чудо-малышку!

Хотелось продлить этот миг навечно. Завра доверчиво прижалась ко моей груди и закрыла глазки. Но долго побыть вместе нам не дали. Врачи были неумолимы. Они забрали малышку на обследование, а мне велели ждать. Когда девочку забирали, я поймал на себе взгляд Эммы. Показалось, что она довольна мной.

Несмотря на всю суету, второе яйцо никто не потревожил, и оно, теперь уже одиноко, продолжало лежать на песке. В помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь громким дыханием волнующейся Эммы, скрежетом её когтей по полу и тихим успокаивающим шёпотом Марии. Настя сидела с выпрямленной спиной, в волнении прикусив губу. Я попытался дружески обнять девушку, поддержать, но она с натянутой улыбкой отстранилась и продолжила неотрывно смотреть на яйцо. Я даже почувствовал себя немного виноватым за те счастливые эмоции, которые испытывал.

Напряжение нарастало. Казалось, даже воздух сгустился и стал физически осязаем. Один раз яйцо будто шелохнулось, Настя вздрогнула, но больше ничего не произошло. Вновь потянулось ожидание. Медики находились в помещении постоянно.

Спустя полчаса, Эмма рыкнула и, мотнув головой, нервно переступила с ноги на ногу. Кто-то из врачей выбежал, началась суета. Настя вскочила на ноги, обхватила себя руками и вновь застыла в ожидании. Я пригляделся к яйцу, но никаких изменений не увидел. Не решаясь беспокоить девушку, тихо спросил у находящейся здесь же профессора Кац:

— Что происходит?

— Эмма считает, что завр сам не сможет появиться на свет. Мы доверяем её инстинктам. Придётся помочь малышу, — ответила она, явно нервничая.

Я с беспокойством посмотрел на яйцо, на волнующуюся маму–завру, потом на тонкую напряженную фигурку Насти, застывшую неподалеку.

В этот момент один из медиков подошёл к яйцу и специальным ножом аккуратно начал вскрывать оболочку и потом уже руками освобождать малыша. Настя взяла полотенце, поданное Женевьевой Альбертовной, и, прижав его к груди, ждала своей очереди.

Эмма сунула голову к детёнышу и стала его вылизывать. Раздался слабый писк, отозвавшийся восторгом внутри меня. Но он резко прервался и перешёл в еле слышный мучительный хрип. Кажется, малыш задыхался. Я почувствовал страх. Будто мир стал стеклянным, и над ним завис молоток, угрожая разнести всё вокруг на осколки.

Эмма оглушительно рыкнула, и к заврику подбежали медики. Я отошёл к стене, чтобы не мешать. Настя дёрнулась помочь врачам, её аккуратно, но твёрдо отодвинули. Она осталась стоять близко к малышу и с её места было видно всё, что делают медики. Настя прижала кулачки ко рту, а из её глаз безостановочно текли крупные слезы. Они капали и впитывались в одежду. А она лишь смотрела и смотрела на происходящее. Мне за спинами медиков видно ничего не было. Я подумал, что, наверное, оно и к лучшему. Меня захватило отвратительное чувство всепоглощающей беспомощности. Заныли мышцы рук. Оказалось, что я, сам не замечая, так вцепился в карманы джинсов, что побелели костяшки.

Тяжёлую атмосферу разорвал пронзительный крик Эммы, сопровождаемый такой волной отчаяния, что из меня будто весь воздух выбило. Впервые в жизни я ощутил настолько сильную душевную боль. Чужая, на несколько мгновений она стала моей. Я тяжело привалился к стене, чтобы взять себя в руки и хоть немного отгородиться от эмоций завры.

Эмма бешено вращала глазами, трясла головой, будто не могла поверить в происходящее. На попытавшихся подойти медиков клацнула зубами так, что они мгновенно отскочили. Завра явно находилась в невменяемом состоянии. Это было страшно, ведь она одним движением крыла могла нанести кому-нибудь увечья. Райдер Эммы буквально повисла у неё на шее, пытаясь успокоить. Наконец, ей удалось увести беснующуюся завру.

В помещении стало тихо. Медики отошли, и на песке я увидел маленькое бездыханное тельце завра. Головка на тонкой длинной шее была безвольно запрокинута назад. Изо рта торчали какие-то трубки, видимо, врачи пытались заставить малыша дышать. Крылья-перепонки были немного недоразвиты и свисали с боков смятыми тряпочками. Но больше всего мне почему-то врезался в память маленький хвостик, трогательно подогнутый под задние лапки.

Настя бросилась к малышу. Она пыталась поднять его головку, что-то сделать, её трясло от рыданий. Сначала она со злостью оглядывалась на врачей, потом тихо-тихо, давясь слезами, умоляла спасти его. Это было страшнее, чем если бы она кричала. Настя просила помощи, снова и снова, не в силах смириться с тем, что уже произошло.

Я не заметил, как мои щёки стали мокрыми от слёз. Мне не было стыдно за них. На наших глазах случилось горе, горе единое и для людей, и для завров. И Настя…Я должен помочь ей.

Но это было не так-то просто. Как только я подошёл и попытался её увести, она вывернулась и зашипела дикой кошкой. Настя не хотела покидать погибшего малыша. Она упала на колени и страшно, тоненько завыла.

Я снова подошёл, обнял и начал говорить все слова поддержки, что приходили в голову. Настя уткнулась мне в плечо и плакала, её сотрясающееся от рыданий тело ходило ходуном в моих руках. А я всё шептал и шептал ей куда-то в макушку, что мы справимся, что она не одна, что всё обязательно будет хорошо!

Видя истерику Насти, один из врачей, ни слова ни говоря, ловко сделал укол ей в предплечье, прямо через одежду. Настя постепенно стала всхлипывать всё реже. Она крупно дрожала в моих руках, но истерика сходила на нет.

— Глеб, забирай Настю, — устало сказала профессор Кац. — Идите в соседнее помещение. Оно подготовлено для тебя с малышкой.

Ошарашенный происходящим, я машинально кивнул. Поднял Настю на руки и понёс. Туда, где не было стойкого запаха использованных медицинских препаратов. Не было врачей, накрывающих белой простынёй маленькое тельце.

Этот день навсегда запомнился мне как один из самых счастливых и одновременно ужасных в моей жизни.