Глава 23

— Глеб? — удивился Стэнли, открыв дверь.

Библиотекарь выглядел таким домашним в тапочках и тёплом клетчатом халате, что согревал одним своим видом.

— Простите, что поздно. Мне нужно с кем-то поговорить.

— Проходи, конечно, проходи, — засуетился Стэнли. — И не переживай. У меня сон старческий, короткий. Выспаться всегда успею. Рад, что ты пришёл. Замёрз? Давай я тебя чаем напою.

И Стэнли засеменил к чайнику. Я повесил куртку на вешалку возле двери, сел к столу на краешек мягкого стула и, пока Стэнли заваривал чай, на одном дыхании выдал ему всё, что сегодня произошло. Под конец даже охрип от длинного монолога и постоянно подкатывающей к горлу горечи. Стэнли молча слушал, бросая на меня проницательные взгляды.

Когда чашка звякнула о блюдце в неверной старческой руке, я опомнился и подскочил помочь. Стэнли благодарно улыбнулся, положил печенье в небольшую хрустальную вазочку и отнёс на стол. Сел на кресло, сцепил руки в замок и задумчиво наблюдал, как я расставляю чашки и разливаю чай.

— Ты принял сложное решение, — сказал Стэнли, как только я сел напротив. — Кто-то скажет, что глупое, но я скажу, что оно верное. Ты подумал о малышке в первую очередь — это достойно. Хотя я так понимаю, что Настя в твоих мыслях тоже занимала не последнее место.

Я скрыл смущение, отхлебнув из чашки. Стэнли немного подался ко мне и участливо спросил:

— Расскажи мне лучше, как ты себя чувствуешь?

Я опустил взгляд в чашку с чаем. Прислушался к себе. Внутри меня ещё не улеглись сомнения. Я уже почувствовал, что малышка-завра может стать мне близким другом. Лишится этого, даже ради Насте, было тяжело. Я потёр шею рукой. Я должен поступить так, как лучше для малышки, это важнее всего. Я пережил смерть папы, смерть малыша сегодня, так неужели не переживу это? Завра ведь не погибла, она в надёжных, в лучших руках. А я всегда буду рядом, чтобы помочь, поддержать. Кивнул своим мыслям. Поднял голову и наткнулся на понимающий взгляд Стэнли. Я почувствовал такую благодарность к этому ставшему родным человеку, что перехватило горло. Я сглотнул слюну, в которой ощущался вкус чая с бергамотом, поставил чашку на стол и сказал:

— Я в порядке. Вроде бы. Но это решение оказалось тяжёлым. Я и не думал, что может быть так…— замолчал, подыскивая наиболее подходящее слово.

— Болезненно? — подсказал Стэнли.

— Да и… жалко, — честно добавил я и посмотрел в глаза Стэнли: понял ли?

Он понял. Библиотекарь встал, шаркая ногами, сходил за бутылочкой клюквенной настойки и вновь устроился в кресле. Налил напиток в маленькую рюмочку и выпил. Немного подумал и налил ещё. Я, ничего не понимая, нетерпеливо заёрзал на мягком сиденье. Стэнли опёрся на подлокотники кресла и пытливо посмотрел на меня:

— Помнишь, ты хотел узнать, что было во времена фанатиков?

— Д-да, — запнулся я от неожиданности. При чём тут это?

Стэнли грустно улыбнулся. Глотнув чая, я засунул печенье в рот. Потом опять посмотрел на Стэнли. Библиотекарь прикрыл глаза, лицо его на мгновенье исказилось. Я понял, что ему действительно неприятны эти воспоминания, мне стало жаль Стэнли. Хотелось сказать: «Не надо. Если вам так тяжело, не вспоминайте!» Я уже открыл было рот и… закрыл. Я понял, что Стэнли таким образом пытается помочь мне. Рассказать свою историю, о какой-то своей утрате, которую он смог пережить. Где-то в районе солнечного сплетения зародилась горячая точка, она быстро разрослась и охватила меня тёплой благодарностью. Захотелось обнять Стэнли, сказать, какой он чуткий и замечательный. Я это знаю, мне это ценно, и не нужно себя мучить и что-то мне рассказывать. Вновь дёрнулся сказать об этом, но Стэнли уже взял себя в руки и начал говорить, я не посмел его перебивать.

— Я родился здесь, в Латэте. Мои родители были райдерами. Я с детства мечтал, что стану похожим на них: мою прекрасную добрую маму и отца, одного из лучших всадников. Но потом всё изменилось. Я не знал, что произошло, но отец пропал. Мама запретила мне выходить на улицу и общаться с кем-либо. Я пытался узнать у неё хоть что-нибудь, но она неизменно отвечала, что это меры безопасности, ничего больше. Ночью, когда мама думала, что я сплю, она рыдала в подушку. Эти звуки я не забуду никогда, они выворачивали мою детскую душу наизнанку.

Стэнли тяжело вздохнул. Морщины на его лице казались картой переживаний.

— Сам понимаешь, продолжаться так всё время не могло. И однажды мне удалось улизнуть на улицу. Только вот я не ожидал, что меня встретят так… Я нашёл свою компанию, радостно кинулся им навстречу, ведь мы так давно не общались! Но увидел насупленные лица и услышал: «Уходи. Мы тебе не доверяем». Я оторопел, растерялся, не мог понять, что произошло. В чём я виноват? Было обидно и больно. Я бежал домой, ничего не видя из-за слёз. А в голове звучало: «Не доверяем, не приходи больше…» Мелкие камни, вылетающие из-под моих сандалий, выстукивали на дороге похоронный марш.

Дома я кинулся я к маме:

— Мама, за что? Почему?

Она плакала тоже, обнимала меня, гладила по голове и тихо-тихо говорила:

— Ну что ты, родной! Что ты! Ты ни в чём не виноват! Я же просила не ходи пока никуда, не ходи…

Когда мы оба немного успокоились, она очень мягко рассказала мне, что произошло. И уже гораздо позже я узнал всё подробно. Мой отец — это тот самый фанатик- диссидент, про которого тебе рассказывали на занятиях, — сказал Стэнли, голос его дрогнул, он с волнением посмотрел на меня.

Это признание было настолько неожиданным, что я подавился печеньем. Натужно откашлявшись, глянул на Стэнли. Увидел застарелую боль, промелькнувшую в его глазах. Он волновался пойму ли я, не буду ли осуждать.

— Стэнли, ваш отец не вы, — прозвучало до отвращения банально.

Стэнли грустно скривил губы.

— Да, я знаю, знаю. Так вот. Оказалось, отец и несколько его товарищей уже давно убеждали Совет расширить влияние завров в мире. Ими приводилось множество аргументов разумных и вполне адекватных. Но Совет неизменно отклонял все предложения и был прав. Заврам, да и райдерам, не нужны власть и влияние, нужна лишь возможность жить спокойно. Но отец и его товарищи этого не понимали. Они считали, что завры с их способностями не должны прозябать в безвестности. Они должны улучшать мир. На словах всё выходило красиво, но насильно сделать это невозможно. Это путь в никуда, обоснование жажды власти. Пока люди не изменятся, завров нельзя показывать миру.

Стэнли задумчиво пожевал губами. Я потёр виски, пытаясь осознать услышанное. Я не знал, что сказать. Библиотекарь же продолжал:

— Мой отец и несколько его товарищей, крупно поругавшись с Советом и пообещав, что о них ещё услышат, пропали вместе со своими заврами. Но это полбеды, самое страшное, что они прихватили с собой накопленные посёлком деньги на еду. В те голодные годы это был серьёзный удар. По сути, отступники обрекли людей и завров если не на голод, то на очень жёсткую экономию. Почему они так поступили даже со своими семьями? Наплевать им было, или они знали, что мы на рыбе точно выживем? Неизвестно. Слухи были разные, но все сходились в одном — так поступить могли только предатели. Совет, понимая сложившуюся ситуацию, попросил маму временно изолироваться, пока недовольство не уляжется.

— Стэнли, но как же ваш… ммм… они уговорили завров улететь с ними?

— У нас нет уверенности, что уговорили. Быть может, всё было наоборот. Нам лишь известно, что завры не только улетели с фанатиками, но и помогали им во всех грязных делах. Отступникам удалось создать маленькую стаю. Очень жестокую равнодушную маленькую стаю.

Стэнли вновь замолчал, казалось, он был там, в своих грустных воспоминаниях. Я налил ему чая, рассудив, что с настойкой усердствовать не стоит.

— А Совет что-то предпринял?

— Нет, — он отрицательно покачал головой. — Предатели закрылись от стаи, найти их было сложно. Да и не хватало на это ресурсов. Никто даже и представить себе не мог, какую беду могут принести несколько фанатиков с заврами. Старшие решили, что отступники поживут самостоятельно, осознают, что были неправы и вернутся, как это случалось несколько раз ранее в истории Латэта.

— Но как же? Ведь они могли раскрыть людям существование завров! — удивился я.

— Глеб, они были фанатиками, жаждущими власти, а не дураками. И прекрасно понимали, что в таком случае первыми жертвами станут сами. Нет. Им нужно было подготовить почву для своего появления. А когда лучше это сделать, как не во время войны? Которая чрезвычайно вовремя назревала. Ведь если всё удачно сложится, можно будет встроить завров и их райдеров в новую реальность, естественно, в высших уровнях управления. И они нашли человека, обладающего властью, но жаждущего больше. А ещё он захотел друга-завра, не имея ментальных возможностей. И ему пообещали… Сложились все кусочки пазла. К этому человеку даже не пришлось применять ментальное воздействие. Тогда как многие из офицерского состава проходили обработку. Иначе те зверства, которые они совершали ради победы и объяснить невозможно. Более того, над пленными проводили различные эксперименты по искусственному созданию одарённых, которые в будущем смогли бы стать райдерами, послушными воле других. И самое страшное, что завры фанатиков участвовали в этом.

— Но как же так? Разве они не чувствовали эмоции людей?

— Есть гипотеза, что психика завров негативно отреагировала на резкое и длительное «отключение» от большой стаи. Плюс, заблокировав связь с сородичами, они обрубили и связь с планетой, а это куда более существенно. Остались только их райдеры, как привязка к миру. Ну и они физически не издевались над людьми, просто ставили блоки, ментально влияли без разрешения человека.

— Но почему тогда Совет, увидев, что наделали фанатики, не вмешался? Ведь они могли бы всё прекратить! — воскликнул я, но увидев, как вздрогнул Стэнли, понизил голос. — Шла война не один год. Я не могу понять, Стэнли!

— Долгое время мы не знали, что фанатики участвуют в войне. Они были осторожны. Тем более, что начали её всё же люди, а отступники лишь воспользовались ситуацией в своих целях. Мы же никогда не лезли в дела людей. Да — война, но не первая и не последняя за тысячелетия существования человечества. Более того, за прошедшие годы в Латэте многие стали думать, что фанатики не смогли выжить вне стаи и погибли. Наша с мамой жизнь вошла в привычную колею. Только близких друзей с той поры у меня не стало. Была мама, был я, потом был мой завр Колстэн — вот и вся моя семья. А сейчас я остался совсем один.

Стэнли как-то сжался в своём кресле. Он выглядел таким старым и несчастным, что я опять почувствовал себя виноватым. Ну зачем? Зачем я когда-то спрашивал про этих чертовых фанатиков?

— Стэнли, теперь у вас есть я, — твёрдо произнёс я, ничуть не покривив душой.

Этот сухонький старичок, Лёнька, Настя, маленькая завра — моя семья здесь, в Латэте. Я поправил рукой ворот футболки, который неожиданно показался тесным.

— Я благодарен высшим силам за то, что ты появился в моей жизни, — тихо сказал Стэнли и отвёл заблестевшие глаза.

Мы сидели в тишине, думая каждый о своём. Это были мгновенья необычайного душевного единения. Потом Стэнли, прочистив горло, продолжил свой рассказ:

— Прошло десять лет, как отец пропал. Война шла долго. Почти все наши люди, проживающие вне посёлка, вернулись в Латэт. О заврах и говорить нечего, как правило они редко улетают от стаи надолго. А тогда в мире было слишком неспокойно. У нас же, благодаря совместной работе завров и людей, образовался островок безопасности. Как я уже говорил, в посёлке многие забыли об отщепенцах. Но не я.

К тому времени мою кандидатуру одобрили в Совете для того, чтобы я стал райдером. Ты не представляешь, как мы с мамой радовались этому! Я боялся, что люди будут против. Но ничего подобного не произошло. Я до сих пор благодарен за моего Колстэна. Он лучшее, что было в моей жизни!

После этого мама как-то быстро сдала. Всё-таки исчезновение отца сильно подкосило её здоровье. Тем не менее она во всём помогала мне и поддерживала. Но и ей я не сказал, когда первый раз объявился отец.

— Он был в здесь, в Латэте?

— Да. Первый раз это случилось, когда Колстэну исполнилось полгода. Отец прилетел ночью. Ему удалось пробраться сквозь все наши патрули. Он какими-то своими путями узнал, что у меня появился завр и хотел, чтобы я ушёл с ним. Пополнил их маленькую стаю. Я прогнал его, не желая слушать! Я испугался, что в Латэте узнают, что он жив и ищет со мной контакт, и заберут моего Колстэна. Этого допустить я не мог! Наверное, именно тогда мне в голову впервые пришла мысль о необходимости придумать серьёзную защиту Латэта и завров. Но это в будущем. А в тот момент был только всепоглощающий ужас, что я лишусь своего друга-завра. Я рассказал Старшему. Он пообещал держать всё в тайне, ведь ничего страшного же не случилось. Тогда мы ещё не знали о роли фанатиков в войне. После этого отец прилетал ко мне ещё два раза, безуспешно пытаясь уговорить улететь с ним. Я был непреклонен. А потом в поселок вернулся Дрём…

— Дрём? Кто это ещё? — в недоумении спросил я.

— Это один из отступников, ушедших с отцом, самый молодой из них. В моей памяти он был весёлым парнем с вихром на голове и щербатой улыбкой. Вернулся же угрюмый седой мужик со впалыми щеками и цепким суровым взглядом. Его сначала и не признали вовсе, когда он буквально упал с неба в Горном вместе со столь же измождённым завром. Вот тогда-то всё и раскрылось. Мы узнали страшную правду о жизни отступников вне стаи.

Дрём подробно рассказал, как и где они жили, какую роль играли в войне, какие ужасы творили. Его, как самого младшего и, скажем так — нестабильного, сначала не привлекали к экспериментам. Он занимался бытом. Конечно, он знал о том, что творится, но знать и видеть — разные вещи. Как отцу удавалось манипулировать им столько времени — непонятно. Но факт остается фактом: Дрём хоть и понимал, что совершил непоправимую ошибку, уйдя с отступниками, но не делал попыток что-либо изменить. Боялся, что фанатики отомстят, или он останется совсем один, или его завр погибнет или, что ещё хуже, попадёт в руки людей.

Но когда мой отец отправил его самого «работать» с заключёнными…Я никогда не забуду глаза Дрёма, когда он рассказывал про те ужасы, которые увидел.

Стэнли сидел с закрытыми глазами, руки с тонкой кожей, через которую проступали дорожки вен, сжимали подлокотники так, что побелели костяшки. Его голос в тишине библиотеки шелестел и казался единственно живым в этом месте. Рассказ же пробирал до костей.

Я слушал его, и у меня перед глазами разворачивалась картина: вот Дрём идёт по лагерю пленных. Он видит измождённых людей: мужчин, женщин, детей. Малыши с тоненькими ручками и ножками смотрят на него впалыми глазами, в которых отражается ужас нового дня.

Дрём видит женщину, бросающуюся под пули охраны, лишь бы больше не стать жертвой безумных человеческих экспериментов, в которых завры не участвовали, но знали о них и ничего не предпринимали. Жестокие люди получали удовольствие, истязая себе подобных, насилуя и мучая.

Безжизненный голос Стэнли рисовал в голове страшные образы. Мне хотелось кричать, бить тех, кто это делал, так чтобы кулаки в кровь, чтобы боль из сердца ушла, трансформировалась в физическую. Почему они так?

Я открыл глаза, чувствуя, что больше не выдержу представлять это, и увидел, как у Стэнли текут слёзы по морщинистым щекам, но он продолжал говорить, будто выплёскивал накопившуюся боль:

— Когда Дрём пришёл в себя, он спросил у моего отца: зачем они так с людьми? Отец рассмеялся и сказал, что они с заврами здесь лишь пытаются сделать из простых людей одарённых, проводя эксперименты с мозгом. Но удачны они или нет — не ясно, для этого нужны ещё маленькие ящеры. А остальные издевательства — дело рук самих людей или уже нелюдей…

Именно тогда Дрём и его завр в полной мере осознали, что все отступники и их ящеры — сумасшедшие садисты, раз они считают творящееся вокруг нормой. А Дрём и его друг-завр слишком долго не хотели верить слухам, зато теперь увидели всё собственными глазами. И это убивало. Они всё бросили и на свой страх и риск вернулись в Латэт, попутно организовав побег нескольким десяткам узников. Взрослый мужчина за неделю стал седым стариком. Его завр, увидевший и осознавший в чём они участвовали, не смог пережить этого потрясения. В конечном итоге оно его убило.

— Стэнли, пожалуйста, не продолжайте, — я всё же решился перебить пожилого библиотекаря. — Вам слишком тяжело это рассказывать. Я даже и представить себе не мог…

Я вылил холодный чай в раковину. Вновь наполнил чашку и поставил перед Стэнли. Библиотекарь благодарно улыбнулся, дрожащими руками пододвинув её к себе.

— Всё в порядке, Глеб, — чуть осипшим голосом сказал Стэнли. — Я слишком давно держу в себе эту боль. Она как гноящаяся рана: её нужно безжалостно вырезать или принять. Да вот только не выходит.

— Если я чем-то могу помочь, только скажите.

— Ты уже помогаешь больше, чем думаешь, — Стэнли улыбнулся. — Больше страшных подробностей рассказывать тебе не буду, хватит и этого. После появления Дрёма в посёлке созвали экстренный Совет. Я был один из немногих, кого пустили на заседание, послушать рассказ бывшего отступника. Понимаешь почему?

— Чтобы знать про отца? — немного подумав, сказал я. — Чтобы неповадно было?

— Именно. Чтобы понимал, какой зверь мой родитель, и нёс этот крест, ибо исключить «дурную кровь» до конца никто не мог. Так вот, Глеб, поверь мне, во время рассказа о том, что видел Дрём, многие побывавшие в разных передрягах мужики были в ужасе. Обо мне молодом с ярким воображением и говорить нечего. Дрём же рассказывал всё с отсутствующим выражением лица. Казалось, он до сих пор там и смотрит в лицо замученным людям. В тот день на Совете было принято самое страшное решение в нашей истории. Мало кто знает, как именно погибли отступники, но я тебе расскажу.

Голос Стэнли сорвался и в тишине библиотеки это прозвучало трагично. Внутри будто дёрнулось что-то.

— Фанатиков решили уничтожить, — мёртвым голосом продолжил Стэнли. — Их нашли, драться с ними никто не стал, их просто выжгли… выжгли ментально. А после уничтожили физически.

Я молчал, просто не находил слов, которые были бы к месту.

— Дрём так и не оправился от произошедшего с ним. Немного оживал лишь в редкие моменты увлечения делом. Окончательно его подкосила смерть завра, единственного близкого существа. Завр не смог вернуться в стаю. Не смог общаться с сородичами после сделанного и тихо угас в той дальней пещере, в которой они с Дрёмом поселились.

— Неужели ничего нельзя было сделать?

— Испробовали все доступные средства. Смерти завра никто не хотел. Но он просто решил уйти. Я думаю и Дрем ушёл бы вслед за своим другом, но к тому времени я уговорил его заняться системой безопасности Латэта. И он загорелся сделать так, чтобы недоброжелатель не смог попасть в посёлок. Хотел тем самым хоть немного искупить свою вину перед людьми и заврами.Могу сказать без ложной скромности: у нас получилось. Начиная от различных подземных входов и выходов, дополнительных укреплений, и заканчивая организацией патрулей и вводом тренировок. Да даже проведение Игр и многое другое — всё это наша разработка, наша система безопасности. А с приходом компьютеров удалось улучшить её в разы.

Глаза Стэнли горели лихорадочным огнём, когда он рассказывал. Видно было, что он гордится своим детищем.

— А что было потом?

— Потом? Потом была жизнь. Дрём после ухода своего друга сильно сдал. И как только понял, что основная часть работы окончена, однажды уснул и больше не проснулся. Мама покинула меня немного раньше. А несколько лет назад я остался совсем один, без моего Колстэна. Даже и не знаю, зачем живу, старая рухлядь. Разве что архив… Кому-то надо навести тут порядок. Ты знаешь какие тут есть экземпляры? Дух захватывает. Когда-нибудь я тебе всё-всё покажу.

— Так и будет. Я теперь с вами надолго. А вы обещали стать дедом моему будущему завру. Придётся выполнить обещание.

Стэнли благодарно улыбнулся, сжал мою руку своей старческой ладонью и тихо проговорил:

— Мне кажется, у меня уже появился внук. И я им горжусь.

Глаза защипало. Я становлюсь каким-то плаксой. Хотелось обнять пожилого библиотекаря, сжавшегося в кресле, но это было бы как-то чересчур. Я просто тихо, как можно теплее сказал:

— Стэнли, а хотите я вам почитаю?

Библиотекарь кивнул и устало прикрыл глаза.

Выйдя из Горного, я вздрогнул от ночного холода. После тепла он ощущался особенно остро. Но это было какое-то болезненное удовольствие. Я постарался расслабить мышцы, потом откинул капюшон куртки. Хотелось, чтобы холод ввинтился в мой мозг и заморозил ненужные мысли. Как жаль, что это невозможно! Звёзды на ночном небе укоризненно смотрели на меня. Казалось, они говорили: «Взбодрись! Ты же не слабак!». И я постарался услышать это послание. Стэнли пережил потрясения гораздо серьёзнее моих. И он живёт, держится. Так имею ли я право раскисать? Нет, не зря он рассказал мне именно сейчас. Да это страшно. Да это больно. Но если есть благая цель, пережить можно всё!