ГЛАВА 13

Дагфинн стоял в зале посещений АСТРА-академии, широко расставив ноги и нервно сцепив руки за спиной. Он ожидал, что с минуты на минуту дверь бесшумно скользнет в сторону, и появятся его двойняшки.

Эйсон и Зефира. Так их зовут.

Два существа в этой гигантской Вселенной, ближе которых у него нет по крови. Но при этом он даже и вообразить не мог, о чем и как говорить с ними. Они представлялись ему дальше и загадочней любого созвездия, находящегося в миллионах световых лет.

Сейчас они войдут, и он скажет им… Что?

«Я люблю вас, хоть не видел никогда и совершено не знаю?»

Чушь какая-то. Будь он сам сейчас подростком и услышь такое, разве поверил бы?

«Не моя вина, что вы росли без меня, а я жил и не знал о вас?»

Тоже полная хрень! Звучит так, словно он перекладывает вину за то, что отсутствовал в жизни детей, на Ирис. Вряд ли ребята это оценят. Да и что он после этого за отец? Ведь должен же был что-то чувствовать? Знать каким-то потусторонним чувством, что они есть где-то на этом свете. Почему же не почувствовал? Может, он вообще какой-то не способный на настоящую душевную близость болван? Наверное, не зря все эти годы каждая из его случайных подруг уходила от него, проклиная тот день, когда с ним встретилась. Он не мог дать тепла никому из них.

Но ведь с Ирис он был другим. Или ему так кажется? Пока они были вместе, она казалась по-настоящему счастливой, кроме последнего времени. Но, может, он был так ослеплен и самодоволен в собственной ежесекундной эйфории от обладания ею, что просто не увидел, что не давал Ирис чего-то очень важного? И поэтому она так легко забыла о нем? Выбрала Соколовского. Он давал ей это? Может, ему, дураку, не с кулаками на Федора надо было кидаться, а на коленях просить о милости просветить его, одноклеточного, что же это такое было? Тогда бы он, может, перестал бы просыпаться в холодном поту и спрашивать себя, как все эти годы: «Почему?»

Вернуть Ирис это уже не поможет, но, вероятно, позволит не сделать той же ошибки с детьми. Ведь они тоже могут увидеть в нем тот же изъян, что оттолкнул Ирис.

Дагфинн резко выдохнул, ощущая, как из-за этих мыслей виски сдавило, а в груди появилась сверлящая боль. Она и раньше посещала его. Не то что бы часто. Каждый раз, когда хоть что-то напоминало ему об Ирис. Это наводило на мысли о древнегреческом мифе. О маленьком засранце Купидоне, пускающем стрелы в сердца людей, которым предстояло влюбиться друг в друга. Похоже, стрела, доставшаяся ему, была из сплава повышенной прочности. И за все эти годы она никуда не делась, не рассосалась чудесным образом и не сдвинулась ни на дюйм. И поэтому по-прежнему причиняла ему острую боль при каждом воспоминании. В последние дни почти непрерывно. Долгое время ему казалось, что он ненавидит и презирает Ирис за эту не уходящую боль. Но, выходит, он врал себе. Ненавидеть ее он не может. И не сможет никогда, чего уж лукавить.

Мужчина потер грудь кулаком и сделал несколько нетерпеливых кругов, шагая вдоль таких знакомых стен. АСТРА-академия. Как же много в его жизни произошло здесь, в этих коридорах, учебных и личных отсеках и тренировочных площадках. Здесь он учился, становясь тем, кем является сейчас. Здесь веселился с друзьями, устраивая часто шалости, за которые, будь он пойман, его бы отчислили.

Здесь он встретил Ирис. Провел много дней и ночей, изнывал от неутоленного желания к ней. И однажды получил, став в ту ночь, казалось, навечно опьяненным счастьем.

И в этих самых стенах и были зачаты их дети. В одну из их последних счастливых ночей, наполненных упоительной сладостью, до того, как он сказал Ирис о том своем задании.

***

Ощущение тревоги и одиночества проникло сквозь сон Марко. Он открыл глаза и, конечно же, не увидел Ирис рядом. С некоторых пор он стал сразу же чувствовать, стоило ей покинуть их постель, как бы крепко ни спал и насколько ни был бы уставшим. Он будто сразу замерзал без нее. Особенно остро это ощущалось после недолгих его отлучек на пробные разведзадания в качестве полноценного стажера. Если честно, он почти не спал в этих коротких полетах, изматывая себя работой, охотно беря не только те обязанности, которые сваливали на него как на новичка в команде более опытные разведчики, но и любые другие поручения. Марко знал, что это негласный обычай, последнее испытание на прочность для нового члена экипажа, прежде чем принять полностью в свои ряды. Салаг нарочно припахивали самой трудоемкой работой, занудной и нисколько не героической.

Но Марко не жаловался. Ему подходило все что угодно, лишь бы не лежать на койке в отсеке без сна и не смотреть горящими глазами в темноту, когда больше всего они хотят видеть его Ирис, а тело скручивало от потребности просто обнять ее.

Вселенная, великая и мудрая, что же он станет делать, когда уже совсем скоро ему придется покинуть ее надолго? Как он сможет пережить эти несколько месяцев без ее тепла, без запаха на своей коже, без этого рассеянного взгляда по утрам, когда он будит ее, как всегда не в силах вытерпеть свою неутихающую потребность прикасаться к своей прекрасной женщине.

Марко перевернулся на другой бок и увидел Ирис. Она подтащила его любимое кресло-трансформер к прозрачному обучающему экрану в рабочем углу его личного отсека и, выбрав обруч с увеличенными ушными вкладками для обеспечения полной тишины вокруг, явно что-то штудировала. Она полулежала, расположив экран под удобным углом, и шевелила губами, что-то повторяя, и время от времени двигала пальцами, меняя страницы. Ирис надела его футболку для спортивных занятий. Она часто надевала именно эту, ей нравилась мягкая и шелковистая ткань. А Марко до безумия любил, что его одежда касается обнаженной кожи Ирис. Это что-то сверхъестественное, может, даже слишком древнее и первобытное, но дико приятное и возбуждающее.

Он сглотнул, чувствуя, как тело снова напрягается, а член тяжелеет от одного только взгляда на Ирис. Долбаные пульсары, как же просто и быстро она приводила его из состояния полного покоя в настоящее голодное неистовство. А ведь она даже еще не взглянула на него, не говоря уже о прикосновении.

Марко сел на постели, буквально вынуждая себя еще не приближаться. Какое-то время он просто смотрел и впитывал каждый изгиб тела, каждое шевеление губ. Все это будет с ним, когда он оставит Ирис здесь и улетит в глубокую разведку. Ему понадобится каждая малейшая деталь, которую он сумеет спрятать в глубинах памяти, чтобы продержаться.

Он должен сказать ей о задании. Но его душа словно рвется надвое. Одна ликует и дрожит в нетерпении, желая, наконец, отправиться в эти неизведанные просторы космоса. Ведь именно ради этого он изнурял себя тренировками и учебой, доводя все свои навыки до совершенства. Но вот теперь, когда столь долгожданный миг должен наступить через несколько дней, Марко сидит тут и не знает, как сказать об этом Ирис. Потому что теперь есть и его вторая, ничуть не менее важная половина души, и она намертво приросла к этой женщине, что, шепча сворачивающие мозг формулы и параметры, сидит в его кресле. И боль от того, что придется оторваться от нее, почему-то едва ли не больше, чем радость от предвкушения столь долгожданного полета.

Марко сжал зубы. Он должен сказать Ирис. Должен. Только еще не сейчас. Еще чуть-чуть он позволит им не испытывать боли от предчувствия разлуки.

Он тихо подошел и встал у нее за спиной, продолжая любоваться ее сосредоточенным лицом и обнаженными ногами. Ирис полностью погрузилась в изучаемый материал, и это тоже кольнуло внутри тревогой. Она всегда была такой тщательной и упорной во всем, что касалось учебы и тренировок. Прямо как он сам. И поначалу ему это ужасно нравилось и заставляло гордиться ею. Он и всячески помогал ей, и поощрял быть лучшей. Но сейчас ее целеустремленность все чаще становилась причиной для острых приступов тревоги и тоски. Ведь Ирис тоже выбрала специализацию глубокой разведки и с легкостью прошла отбор. И вот когда это случилось, Марко осознал со всей четкостью, что не хочет этого. Он прекрасно видел, что разведчики частенько были одиночками и заводили семьи, только когда уходили в отставку, да и то не всегда удачно.

Очень сложно сохранять отношения, даже если один из пары может месяцами болтаться в космосе, и не всегда есть уверенность, что он вернется целым и невредимым. А что же говорить о том, когда летать на задания станут они оба?

Эгоистичная часть в Марко желала просить и даже требовать, чтобы Ирис сменила специализацию, но он понимал, что не вправе.

С каждой секундой его тело наполнялось все большей потребностью в прикосновении к Ирис. Это было все равно, что пытаться бороться с безумной гравитацией черной дыры. Если ты уже подлетел слишком близко, нет силы, способной спасти тебя, ты рухнешь туда, исчезнешь бесследно. Но Марко не хотел противиться притяжению Ирис, лишь только оттянуть немного момент, изводя себя предвкушением. Но когда терпеть даже столь ничтожное расстояние между ними не стало больше сил, он тихонько скользнул на пол, прямо между ее раздвинутых коленей.

Ирис заметила его и слегка вскрикнула, сдергивая обруч с головы.

— Марко, ты зачем так подкрадываешься? Ты напугал меня! — и нахмурила брови.

— Ну и ради чего ты опять сбежала из постели и бросила меня замерзать? — спросил он, потираясь своей щекой об ноги девушки, как довольный кот.

— У меня сложновато идет теория по работе с этим новым геологическим анализатором. Столько нужно учитывать параметров и вводных! Не могли они его, что ли, получше доработать! С ума сойдешь, пока все запомнишь.

Марко подхватил ноги Ирис под коленями и раздвинул, освобождая себе доступ к внутренней поверхности ее бедер. Он обожал эти нежные местечки прямо в одном шаге от его влажного и тугого рая. На самом деле Марко обожал в Ирис все. Каждую клеточку и капельку ее соков. Но целовать ее здесь, мучая обоих желанием пойти дальше, было так сладко.

— Марко, у меня практический тест завтра, мне надо готовиться, — вяло возмутилась Ирис хриплым шепотом, но не оттолкнула его.

Марко слегка провел пальцами по уже скользким складочкам, и Ирис, выдохнув, вздрогнула. Она была все еще немного припухшей после того, как он, как голодный хищник, набросился и взял ее прямо у стены, едва она вошла в его отсек. Марко часто корил себя за то, что не мог сдержаться и набрасывался вот так. Но, черт возьми, он теперь практически не бывал в тех же учебных зонах, что и Ирис, и не мог много часов даже сорвать случайный поцелуй или просто увидеть ее. И поэтому как только она оказывалась на его личной территории, первое же приветственное касание губ приводило к натуральной цепной ядерной реакции. И процесс не могла остановить ни одна сила во Вселенной до тех пор, пока они оба не захлебывались в оргазме и не оставались прижатыми друг к другу, обессиленные и удовлетворенные.

Марко еще раз скользнул по горячей, влажной плоти и слегка прикусил нежную кожу бедра, чутко ловя усиливающуюся дрожь Ирис.

— Ириска моя, по мне, так ты уже совсем готова, — пробормотал он, нарочно щекоча дыханием чувствительное местечко.

— Марко… — Может, Ирис и хотела вспомнить о серьезности и остановить его, но он не дал ей ни малейшего шанса.

Марко рванулся вперед, ощущая себя зверем в броске, и атаковал лоно Ирис, одновременно дернув ее за ноги, подвигая и раскрывая для себя. Голос Ирис пресекся, став резким стоном на выдохе. Марко, не давая ей опомниться, целовал ее так же неистово и глубоко, как делал это с ее ртом. Ирис задергалась под ним, и он обхватил ее ягодицы, прижимая к своему лицу еще сильнее. Да, первый раз он сделает это быстро. Резко прикусив клитор Ирис, Марко впитал вид ее выгнувшегося тела и стал интенсивно ласкать ее языком, заставляя взорваться в беззвучном крике.

Ирис рухнула назад и дрожащими руками потянула его к себе.

— Еще нет! — рыкнул Марко, борясь с диким желанием погрузиться до основания в горячие глубины.

Он знал, что сейчас внутри у Ирис все еще пульсирует после оргазма. Знал, как это ощущается вокруг его члена, и это делало его больным и почти безумным. Но он хотел получить еще больше наслаждения своей женщины. Напиться им до пьяна, его звуками и запахом, спрятать, как жадный скряга, глубоко внутри вид того, как она разбивается на части от всего, что он с ней делает. А еще отпечатать себя в ее мозгу, чтобы, пока его не будет, она тосковала по нему так же сильно, как он по ней. Чертовски эгоистично? Плевать!

Марко погрузил в сладостную влагу два пальца и продолжил свое неумолимое нападение. Он ни на секунду не закрывал глаз, пытая их обоих наслаждением. Лишь когда Ирис могла уже только тихонько стонать, трясясь всем телом, он перевернул ее на живот, опуская не державшие ее колени на пол.

Толкнувшись внутрь, он зашипел, чувствуя, что собственный оргазм уже покатился вниз по его позвоночнику тягучей расплавленной смолой. Марко замер, скрипя зубами и заставляя эту мучительно-желанную волну отступить. Еще не время! Он хочет продлить это момент настолько, насколько это вообще возможно.

Прижавшись грудью к мокрой спине Ирис, Марко рванулся вперед, желая быть невыносимо глубоко. Медленные, тяжелые движения. Практически почти покидая жар ее тела и тут же врываясь обратно до предела, так что дальше просто войти невозможно. Его кости и суставы медленно, но неотвратимо превращались в раскаленный докрасна металл. Мышцы поясницы и бедер давно изнемогали, умоляя об освобождении. Оргазм приближался с удесятеренной силой и неизбежностью. Ирис вцепилась в обивку кресла и выгнулась, стеная под ним. Марко знал эти признаки. И когда ее внутренние мышцы сжали его, он рухнул в собственный экстаз, позволяя слиться их хриплым крикам и мучительным содроганиям тел.

Марко уткнулся в затылок Ирис и слизывал со своих пересохших губ терпкий вкус их страсти. Побелевшие пальцы девушки оставались впившимися намертво в обивку кресла, и парень осторожно отцепил их, переплетая со своими. Их тела все еще были соединены, и он не помнил в своей жизни момента такого идеального блаженства.

— Люблю тебя, — прошептал Марко, скользя губами по соленой от пота коже плеча Ирис. — Люблю так, что это разрывает меня на части, Ириска моя. Если ты уйдешь, ничего больше уже не будет иметь значения.

Ирис слабо шевельнулась под ним.

— Я никогда не оставлю тебя сама. Но и ты не бросай меня. Моя душа умрет, если ты меня покинешь…

***

Кто из них ушел первым? Он, согласившись на это задание и воплотив в жизнь свою мечту, но при этом, оказывается, потеряв Ирис? Или она, устав ждать и решив, что он любил ее недостаточно для того, чтобы, как Федор, привязать себя навсегда к Земле? Кто теперь может в этом разобраться, да и стоит ли?

Дагфинн резко уткнулся влажным лбом в холодный металл стены, возвращая себя к реальности. Да что же это с ним творится? Сейчас сюда могут войти его дети, а он стоит тут с безумным взором и не может унять дыхания и головокружения, словно оказался в разреженном воздухе на огромной высоте. Воспоминания о времени, проведенном с Ирис, как только он позволил им вырваться из склепа памяти, где он их замуровал, стали изводить его, становясь только отчетливей и острее с каждым днем. Как с этим борются другие люди?

Дагфинн сел за стол, потому что в ногах не чувствовалось прежней твердости, и уткнулся взглядом в дверь.