ГЛАВА 24

Не смог отпустить? Ирис застыла, не зная, как понять слова Марко. Или она должна теперь даже про себя называть его новым именем? Ее мысли были в смятении. После первой оглушительной радости от появления Марко, она с каждой минутой испытывала все большее разочарование, порождающее грызущую боль внутри.

Она видела, что мужчина совсем не рад находиться рядом с ней. Он избегал смотреть на нее больше, чем это требовалось для дела, рычал и даже не скрывал свою злость и досаду.

Хотя чего же она ждала? Его взгляд буквально сочился всепоглощающей ненавистью и презрением, когда она видела его в последний раз. С чего бы этому поменяться спустя каких-то несколько недель. Понятно, что он здесь лишь потому, что его просил помочь Федор. Хотя вряд ли Марко стал бы это делать для бывшего друга. Скорее, это из-за детей. Ведь как бы он ни ненавидел лично ее, он не собирался позволять произойти тому, что может причинить боль Эйсону и Зефире.

это не меняло его отношения к ней. Об этом говорило каждое наполненное едва сдерживаемым гневом движение и слово. Его голос звучал отрывисто и ядовито. У Ирис даже в какой-то момент вспыхнуло желание наорать на него. Сказать, что у него нет права так себя вести. А потом боль пересилила гнев. Какой смысл сотрясать воздух? У этого мужчины о ней четко сложившееся мнение, так стоит ли пытаться выворачивать себя наизнанку, стараясь переубедить и заставить взглянуть на вещи ее глазами. Это совершенно бессмысленно. Марко, которого она помнила, был упрям, его почти невозможно хоть в чем-то переубедить. Вряд ли с годами он стал более покладистым.

Но тогда откуда в его голосе сейчас столько затаенной печали, если еще пятнадцать минут назад он рычал на нее так, словно едва мог перенести ее вид?

И этот его порыв, когда его горячее тело прижалось к ней, откровенно признаваясь в наличии желания. Это что было? Может, очередная попытка продемонстрировать, что он считает ее какой-то расчетливой и похотливой дрянью, как тогда в гостинице? Наверное, ее должно было оскорбить то, что он сделал, но Ирис не могла найти в себе на это сил.

Марко отпрянул от нее так же быстро, как и прикоснулся, но этот краткий контакт стал будто спусковым крючком, столкнувшим ее с края пропасти. Он лишил Ирис остатков контроля, за который она судорожно цеплялась с того момента, как появился Марко.

Словно бесконечно повторяющийся кадр, перед ее глазами раз за разом вспыхивала картинка, как она оборачивается к Марко и целует его, отпуская всю ту огромную боль, что копилась эти годы. И он не отталкивает, а обнимает ее в ответ. И плевать, что он о ней будет думать и что станет презирать еще больше. И плевать, что таким образом она только подтвердит его мнение о том, что она не может сдержать себя от желания ощутить его еще хоть один раз. Ведь в этой темноте она не будет видеть его глаз, в которых больше нет той любви, в этом мягко окутывающем их мраке она сможет притвориться, что все как раньше. А за возможность еще раз ощутить на себе тяжесть его тела, скольжение мокрой от пота и терпкой на вкус кожи, и мощные, разрывающие ее тело и душу толчки его мужской плоти глубоко у нее внутри Ирис готова заплатить любую цену. Пускай со стороны Марко это будет только похоть, но у нее появится в ее копилке сокровищ еще одно. Больше горькое, чем сладкое, но бесконечно ценное и желанное.

Едва сдержав стон, Ирис выдрала себя из этого водоворота, в котором уже почти позволила себе утонуть. Нет! Нельзя! Если она сделает это, то не переживет боли, увидев очередной презрительно-оценивающий, как будто она очередная портовая шлюшка, взгляд Дагфинна.

Ирис стиснула кулаки и подтянула колени к животу, желая свернуться клубком. При этом ее тело опять коснулось Марко, и резкий выдох мужчины заставил ее сжаться. Дернувшись вперед, она сдавленно всхлипнула. Почему же им так невыносимо тяжело находиться близко друг к другу? Или это только для нее так? Ведь даже когда Марко позволил себе показать ей свое возбуждение, в его голосе была сдерживаемая ярость, а не страсть. Он что, ненавидит ее за непроизвольную реакцию своего тела? Новая волна ответной злости сжала виски Ирис, и слова столь долго жившей в сердце обиды сорвались с языка прежде, чем она остановила их.

— Мы не расставались? Ну да, просто ты бросил меня и ушел, не оглядываясь, сказав, что тебя все достало. И не ответил ни на одно мое письмо и сообщение.

Мужчина резко выдохнул за ее спиной.

— Я был придурком, Ирис. Молодым и амбициозным идиотом. А еще я хотел быть лучшим. Чертовым победителем, на которого ты будешь смотреть с восхищением, не в силах отвести глаз. А ты злилась на меня. Орала и требовала, чтобы я остался, отказался от всего. И я психанул. Ушел и решил дать тебе время. И себе тоже.

— Ты не связался со мной.

— Я повел себя как урод. Я знаю. Но тогда у меня был хренов план, казавшийся мне на тот момент гениальным.

— План?

— Да. Я хотел, чтобы ты так истосковалась по мне, что была бы готова согласиться со всем, о чем я попрошу. Я собирался манипулировать тобой, и тогда мне казалось, что любое средство оправдано, если в итоге я получу желаемое.

— Ты всегда так вел себя, — усмехнулась Ирис.

— Да, — признал Марко. — Всегда, когда это касалось тебя, мне было плевать на все. Я готов был угрожать, манипулировать и даже драться.

— И чего же ты хотел добиться, бросая меня одну с мыслями, что все кончено?

— Что? Нет! — Марко двинулся позади, выдавая свое волнение. — Я никогда не хотел, чтобы ты думала, что между нами все кончено. Это мне и в кошмарах бы не привиделось, Ирис. Я только хотел, чтобы ты вся истомилась в ожидании меня. Чтобы стала податливой и мягкой.

— Я была недостаточно податливой для тебя? — Значит, все же Марко чего-то не хватало в ней? — Почему же ты не говорил мне… что тебе не настолько хорошо со мной?

— Да о чем ты, Ирис?! — в голосе Марко прозвучало страдание. — Мне было с тобой… Да не было слов, чтобы рассказать тебе, что я чувствовал, касаясь тебя. Ни одной секунды ты не должна сомневаться, что я умирал каждый раз от наслаждения и отдал бы все, чтобы получать тебя снова и снова. Ты была всем, что я только хотел. И даже в тысячу раз большим.

— Тогда почему? Почему ты ушел тогда?

— Я хотел… хотел по возвращении потребовать, чтобы ты отказалась от полетов, от разведки. Изменила специализацию. И еще, чтобы ты вышла за меня.

Ирис резко поднялась, но наткнулась на ткань палатки и развернулась лицом к Марко.

— Ты что?.. — пораженно спросила она.

— Ты меня слышала. Я надеялся, что эта недолгая пауза в отношениях позволит мне вынудить тебя отказаться от твоей мечты. Выбрать меня вместо космоса. И я знаю, что был тогда эгоистичным мудаком. Я хотел, чтобы ты предпочла меня не только всем мужчинам в мире, но была готова ради меня отказаться от всего, к чему стремилась.

В темноте Ирис не могла видеть глаз Марко. Но жар его эмоций заполнил все тесное пространство вокруг них, путая ее мысли.

— Но ведь это ты ушел, когда я умоляла тебя остаться.

— Да. Не думай, что я не знаю, насколько нечестно повел себя. Я хотел забрать тебя себе, впитать всю без остатка, но при этом сам не желал отказываться от собственных амбиций, — мужчина говорил отрывисто, словно наносил удары. Кому? Себе или ей?

— Но почему?

Марко молниеносным движением придвинулся к ней, и его лицо оказалось прямо напротив ее.

— Да потому что я с ума сходил по тебе! Потому что был одержим мыслью обладать тобой полностью, без малейшего остатка. И сколько бы ни брал, все не мог получить достаточно, нахапаться. Я хотел стать единственным, что ты видишь и любишь в этой жизни.

— Но ты и был единственным!

— А мне было мало! Всегда мало! Недостаточно близко! Я хотел поглотить тебя изнутри и снаружи! Быть таким же смыслом жизни, каким была ты для меня! Я не жду, что ты поймешь. После всего, что было, я уже и сам не понимаю, как мог требовать от тебя такое. И простить тоже не прошу. Ведь, будь ты сейчас опять моей, наверняка я снова желал бы этого. Просто хочу, чтобы ты знала. Ты была моей одержимостью, моей основной потребностью, центром Вселенной. Я никогда не бросил бы тебя. Никогда не отпустил, никогда — пока бьется сердце.

Ирис не знала, как ей реагировать на эти слова Марко. В них было море боли и тоски, такое же огромное, что все эти годы наполняло и ее душу до краев. Но Марко говорил о прошлом. Осталось ли хоть что-то из его чувств сейчас? Или они сгорели, превратились в пепел, не выдержав времени и расстояния между ними? Должна ли она сказать ему, что, отдав однажды свое сердце ему, она так и не смогла вернуть его обратно. И что все эти годы просто притворялась, что оно у нее есть? Нужно ли ему все это теперь?

Тут у нее перед глазами опять встала сцена в гостинице, и она будто услышала тот женской голос, зовущий Марко. Хотя нет. Не нужно обманываться. Не Марко. Дагфинна Нерайо. Мужчину, прекрасно жившего без нее. Но ей ли упрекать его? Ирис отстранилась от таких близких губ мужчины, обжигающих его прерывистым дыханием. Сколько было тех, кого он целовал этим ртом, заставлявшим ее когда-то задыхаться и разбиваться на молекулы, взрываясь от его ласк, изгибаться и кричать, желая отдать ему все, о чем бы он ни попросил? И был ли сейчас в его жизни кто-то… Кто-то особенный?

— Одержимость — это ведь плохо. Это ведь как тяжелая болезнь, — хрипло произнесла Ирис, отворачиваясь и пытаясь отгородиться от всего. От столь желанного тепла, от запаха этого мужчины, от слов, заставляющих ее бесконечно жалеть, что все сложилось так, а не по-другому. — Что ж, тогда, я думаю, ты очень рад, что сумел излечиться и пойти дальше.

В тишине она услышала, как тяжело сглотнул Дагфинн.

— Излечился? За столько лет я так и не узнал — как. Хотя, видит Вселенная, я пытался, — в голосе мужчины горечь и отчаяние. — Но я не нашел долбаного способа больше не болеть тобой. И больше и не хочу делать ни одной попытки.

— Да, одну из твоих «попыток» я тогда слышала в гостинице, — зачем она сейчас сама втыкает в рану лезвие и проворачивает его, сжимая кулаки от нестерпимой боли.

— Да. Ты права, — Дагфинн даже не собирается отрицать.

Зачем ему делать это? И кто она такая, чтобы захлебываться от ревности и желания услышать хоть едва заметную нотку раскаяния и сожаления в его словах? Для него она предательница, та, которая отвернулась от него, уничтожив то прекрасное, что между ними было. Значит, поделом ей! Ирис понимала, что нужно задавить эту рвущуюся наружу стихию, требующую орать и биться в истерике от осознания, что его тела касалось столько женщин. Стольким он отдавал то, что должно быть ее и только ее. Нет, нет, нет! Не ее право думать об этом, не ее право представлять это, не ее право ненавидеть каждую, что коснулась кожи Марко хоть мимолетно, не ее право умирать от желания стереть с его тела чужие прикосновения своими губами, руками, всем своим существом. Не ее, не ее… Но слова, жгучие и горькие слова вытекают наружу, обжигая рот и отравляя воздух.

— И много их было? Этих самых попыток? Или мне лучше назвать их твоим лекарством? — Как же унизительно дрожит ее предатель-голос! Ну почему она не может просто молчать?

— Много. Достаточно много, чтобы понять, что ни одна не может быть тобой. Даже твоей тенью. — Зачем он говорит ТАК?

Без пафоса, или трагических придыханий. Не пытаясь все хоть как-то приукрасить или оправдаться. Просто устало признавая нечто, с чем бороться больше не может. Терзая ее душу их обоюдной виной и горечью потери того чуда, что между ними было. Заставляя ее отчаянно желать узнать — осталось ли хоть что-то, что можно возродить? Хоть проблеск надежды, крошечная частичка, которую можно заслонить от боли и ветра и попытаться дать ей шанс. Зачем?

Им нужно замолчать, перестать рвать нутро на части и, выбравшись отсюда, просто забыть, стать опять призраками в жизнях друг друга. Не нужно больше вопросов, не нужно больше причиняющих боль откровений. Но поток слов уже не остановить, он прорвался, сломав внутри толстенную стену, что она годами строила вокруг своего сердца.

— Вот как? И что, ты каждую со мной сравнивал? Имел их до одури, так страдая в душе?! Бедный ты, бедный! — Ирис хотелось говорить ему гадости, хотелось сейчас вцепиться в лицо, хотелось причинять боль!

А еще так хотелось ненавидеть и его, и всех этих безвестных женщин, мысли о которых резали ее наживую.

Дыхание Дагфинна стало шумным, и неожиданно он рванул ее за плечо, перекатывая на спину и подминая под себя. Судорожный всхлип вырвался из Ирис, а ее ноги раздвинулись сами собой, мгновенно не просто капитулируя перед этим мужчиной, а принимая его с гостеприимной жадностью. Ее тело сделало все за нее, взрываясь ликованием и требуя не делать ни малейших остановок.

— Тебе больно от того, что ты знаешь, что я был с другими? — прохрипел он ей в лицо. — Больно? Отвечай!

Что же она могла ответить, когда тяжесть накрывшего ее тела выбила весь воздух из легких и смела все мысли смерчем беспощадного вожделения? Что могла сказать, когда хотелось только кричать и требовать, чтобы между ними исчезли все преграды? Если единственное, на что сейчас было способно ее полыхнувшее огнем тело — это обвить его, вжимаясь, вцепляясь, царапая, требуя больше и больше близости. В одну секунду любые попытки разума взять хоть что-то под контроль были опрокинуты и раздавлены инстинктами, взвывшими в триумфе.

— Отвали от меня! — говорят губы, но сама Ирис выгнулась, обвивая мужчину ногами, жестко вонзая свои пятки ему в поясницу. Пальцы рук, став стальными крючьями, впились в его спину и затылок, желая врасти намертво, чтобы уже не оторвать, не отобрать. Дагфинн издал длинный гортанный стон и вдавил мощным движением бедер свою окаменевшую плоть между ее ног. От этого контакта оба болезненно вскрикнули и дернулись, словно прошитые одним на двоих ударом электричества.

— Ответь мне! — хрипел Дагфинн.

— Нет! Слезь с меня! — Она не скажет ему, не позволит почувствовать торжество.

— Ответь! Хочу знать, причиняет ли тебе боль мысль о чужих руках на моем теле? Жжет ли тебя так же, как жгла меня каждую гребаную ночь мысль о том, как ты извиваешься и стонешь под Федором? Сводит ли с ума знание, что я мог наслаждаться кем-то так же, как тобой? Убивает ли проклятая картина, что другие видят меня задыхающимся от оргазма, как когда-то видела ты? — Ирис забилась, душа свой крик, не в силах больше переносить эту пытку, и отчаянно стала рваться из-под тела Дагфинна. Она больше не вынесет этого! Это больше того, что может выдержать человек и не рехнуться. Но он только сильнее сжал ее, не желая пощадить и дать хоть мизерный шанс на выживание.

— Отвечай мне! — рычал он, схватив за волосы. — Отвечай мне, Ирис! Это больно? Потому что мне не просто больно! Я подыхал от этой боли! Это было невыносимо, как ежеминутная пытка, которая не прекращалась годами напролет. Как же мне тогда хотелось, чтобы тебе тоже было так же больно. Я иногда представлял, как заставляю тебя смотреть на то, как трахаю других, а ты корчишься от ревности так, как крючило меня при мысли о тебе и Федоре. Но, знаешь, что было самое хреновое в этих отвратных фантазиях? Это то, что я представлял, что, помучив тебя достаточно, я возьму тебя. И буду вбиваться в тебя, выколачивая любое воспоминание о другом. Буду оставлять на твоем теле чертовы засосы, кончать в тебя, клеймить собой и своей спермой, пока ты не признаешь, что я единственный, у кого есть право касаться тебя. Я хотел заставить тебя отрубиться от оргазма, а когда придешь в себя — делать это снова и снова. Хотел затрахать тебя до смерти и сдохнуть самому на тебе, в тебе, чтобы уже никакая, мать ее, сила во Вселенной не могла оторвать нас друг от друга.

— Отпусти, отпусти меня, Марко! — ярость, ослепляющая и дикая, ударила в голову Ирис. Выплескиваясь наружу рычанием раненой самки. — Мне больно! Ты доволен? Мне так больно, что я, наверное, предпочла бы по-прежнему считать тебя мертвым, но моим, чем живым и наслаждающимся жизнью с другими! Ты получил, что хотел? А теперь отвали от меня и наслаждайся тем, что одержал очередную долбаную победу!

Но вместо того, чтобы отпустить ее, Марко вдруг едва заметно коснулся ее губ. Ирис попыталась отвернуться, но мертвая хватка его пальцев в ее волосах не дала сделать этого. Рот Марко снова скользнул по ее. Ничего не требуя. Смиренно умоляя. Ирис не ответила, но больше и не отвернулась, ощущая, как спазм сдавил легкие.

Марко снова и снова ласкал ее невыносимо нежными касаниями, при этом продолжая жестко вжиматься в нее своим окаменевшим членом и удерживать за волосы, не давая и малейшего шанса отстраниться или избежать его прикосновений. Не выдержав этого невыносимого контраста, Ирис позволила вырваться первому судорожному всхлипу. Марко нежно вобрал его вместе с ее дыханием, и Ирис, не в состоянии больше сдерживаться, разомкнула губы, безумно желая всего, любой хоть крохотной ласки, что он готов был ей дать. Язык Марко лишь слегка проник в ее рот, осторожно, упрашивая дать позволения на большее. Беззвучные рыдания сотрясли тело Ирис так сильно, что у нее едва не треснули ребра. А Марко опять ловил ее прерывистые вздохи, выпивая и словно гася их в своем теле, отбирая у нее без остатка.

— Прости, — хрипло шептал он. — Не хочу твоей боли. Думал, что хочу, но это не так. Прости за все. За то, что был идиотом тогда много лет назад, за то, что стал жестоким ублюдком, ранящим тебя теперь. За то, что оставил тебя одну бороться и растить наших детей… За то, что сам толкнул в объятья другого… И за то, что тебя же за это ненавидел. За то, что искал чертова утешения и забытья в других, когда должен был бросить все и продолжать драться за тебя.

— Марко… — всхлипнула Ирис.

— Тише, Цветочек. Я подвел тебя чертову кучу раз, но все равно молю тебя о прощении. Знаю, что права не имею просить тебя, но прошу. Прими меня назад, Ирис. Возьми всего, как раньше, забери со всеми потрохами, или, клянусь, я буду жить на твоем пороге и следовать за тобой по пятам, пока у тебя просто не останется другого выхода.

— Ты чертов вымогатель, Марко Дрэго! — всхлипывая, выдавила Ирис.

— Да, когда это касается тебя — то всегда! — Слова мужчина перемежал с поцелуями.

— Ненавижу тебя, проклятый ты бабник! Ненавижу тебя и твоих баб!

— Ненавидь. Только знай, что Марко всегда был только твоим. А Дагфинн никогда не знал тебя. Не хотел знать. Но с того момента, как он встретил тебя в том офисе, он тоже стал твоим. Кем бы я себя ни ощущал в этой жизни — Марко или Дагфинном, ты владеешь мною. Полностью и без остатка. По-другому уже не будет никогда.

И мужчина поцеловал Ирис. Теперь уже по-настоящему. Это не было жадным или нетерпеливым поглощением так давно и невыносимо желаемого. Движения губ Марко был неспешными, но настойчивыми. И это точно прожгло Ирис до костей, оставляя на ее душе его вечную метку. Хотя нет. Просто заставляя ожить ее, потому что она никуда не исчезала оттуда. Один поцелуй сказал больше, чем сотни слов. В этот контакт Марко вложил все, что испытывал к ней, при этом оставляя все свое тело совершенно неподвижным. Но касания губ передали все: любовь, тоску, неутолимую жажду и желание, бесконечную преданность.

И, смирившись с неизбежным, Ирис целовала его в ответ, тоже выворачивая душу наизнанку, давая ему увидеть все, чем он для нее был всегда. Любимым. Желанным. Единственным. Навсегда.